— Он подплывает к ней, как ньюфаундлендская собака... теперь он возле нее... уже достиг ее...
— Настиг... настиг... пронеслось по рядам.
Кто-то толкнул соседа:
— Извините, я плохо вижу... она молодая или старая?
Толпа вновь заволновалась.
— Она снова вырвалась... она даже противится... он не поддается.... он силен, как медведь... вот он опять схватил ее... он ее схватил за волосы... теперь уж больше не вырвется...
Мальчишки кричали и гоготали: „Ага... она у него... вот так охота... ага...“.
Полицейский плыл со спасенной женщиной по направлению к берегу. Течение отбрасывало его в сторону, но он все-таки приближался к берегу и тащил за собою женщину, ухватив ее волосы.
Возбужденная, доведенная геройским поступком городового до энтузиазма, толпа устремилась к тому месту, где отважный спаситель хотел пристать.
— Браво... браво... ура... ура!.. — кричали люди... стали махать платками, хлопать в ладоши. Чем ближе подплывал городовой к берегу, тем громче становились крики одобрения. Сотни рук простирались теперь к рисковавшему собственною жизнью спасителю, чтобы помочь выбраться с тяжелой ношей на крутой берег.
Едва он успел вылезть из воды, как раздался знакомый пронзительный свисток; неслась карета скорой помощи. Врач и его помощники быстро выскочили из экипажа, оттолкнули с негодованием всех праздных зрителей и засуетились около безжизненной женщины.
Городовой — обессиленный, усталый, опустился на откос. Он дрожал от холода. Вода струилась с его тела. Мгновениями у него темнело перед глазами. Ведь для всего этого нужны были нечеловеческие усилия! Эта женщина боролась, как безумная, и два раза укусила ему руку. Его окружили со всех сторон и не переставали удивляться. Каждому хотелось пожать ему руку, видеть его лицо; скупые на слова мужчины в одушевлении становились словоохотливы, как старые женщины; матери подымали вверх своих детей.
Весьма решительная особа, с красным лицом, протискалась с трудом вперед и обратилась к городовому:
— Да вы дрожите, как осиновый лист!.. Марш! Сейчас же оденьте мундир и сапоги... и ступайте домой, в теплую постель! Поняли!
В мгновение была принесена блуза № 335. Четыре дамы осторожно, нежно вдевали в рукава геркулесовы руки городового, как будто они были из хрупкого сахара.
— Так! А теперь еще сапоги. Сапоги... где же сапоги?..
Сотни суетящихся, готовых на помощь, людей усердно бросились искать на берегу сапоги городового.
Какой-то скромный человек протискался вперед и заявил:
— Пять минут тому назад у моста я видел, как подозрительный, босой оборванец влезал в большие сапоги! Раз два — и он был уже в них, а три — в ближайшем переулке.
Стоящие впереди начали хихикать; другие спрашивали:
— В чем дело... чему смеются?
— У городового украли сапоги, — переходило от одного к другому.
Оживление росло. Во всех концах и углах раздавался смех. Один заражал другого. Слышались взрывы хохота. А когда городовой, дрожа от холода, все больше и больше возбуждаясь, стал кричать — тут уже не было удержу. Толпа рычала от веселья и удовольствия. Раздавались злые насмешки. Язвили и острили, вышучивали и высмеивали блюстителя общественного порядка, который не сумел уберечь собственных сапог.
Жаль, что вора, укравшего их у него, не было уже здесь. Героем толпы был бы теперь он.
Дрожащий от холода городовой, к великой радости этих людей, должен был бежать в чулках, чтобы вскочить на первого попавшегося извозчика.
И еще долго неслись за коляской крики ликующей толпы.
Между тем врач и его помощники настойчиво трудились над безжизненной женщиной. Работали лихорадочно. Голову положили низко, освободили рот и дыхательные пути; по всем правилам искусства массировали ее тело, снизу вверх по направлению к сердцу; раздражали подошвы и ладони; устроили искусственное дыхание; не оставили ничего, чтобы только снова раздуть потухающую искру...
Слава Богу... наконец! Тело реагирует...
Врач отирает пот со своего лба и облегченно вздыхает; „Спасена!”
Беднягу заботливо завертывают в шерстяные одеяла и осторожно кладут в карету. Быстро вскакивают туда и врач с помощниками. Кучер яростно хлещет лошадей. Свисток пронзительно звучит. Бешеным темпом несется карета по улицам и переулкам большого города.
Нечеловеческое напряжение в холодной воде оказалось не под силу даже для силача № 335. Он лежал дома смертельно-больной с воспаленными легкими; за ним ухаживала, молодая, пораженная горем жена. Лихорадка, как опустошающий дикий поток, трепала гигантское тело. Его высоко подбрасывало на постели, и так трясло, что кровать трещала. Лихорадочно блестящие голубые глаза были устремлены в угол. Там видел он, в безумии лихорадки, смерть, которая появилась в образе тигра на полу и мигала коварно своими желтыми кошачьими глазами.