— Я вижу тебя, нечестивец! — ревел он. — Снова летаешь, олух небесный?! О, позор на мои седины! Ужель не приземлю тебя я?..
Послышался отдаленный удар.
— Я падал добрых десять футов! — завопил Па. — Так нечестно! Запросто мог что-нибудь раздолбать!
— Ты нас всех раздолбаешь, губошлеп пьяный, — оборвал Деда. — Летать средь бела дня! В мое время сжигали за меньшее. А теперь замолкни и дай мне успокоить Крошку.
Деда завсегда находил общий язык с Крошкой. Сейчас он пропел ему песенку на санскрите, и вскорости оба уже мирно похрапывали.
Я мастерил одну штуковину, чтоб молоко для пирогов у Ма скорее скисало. У меня ничего не было, кроме старых саней и двух проволочек, да мне и немного надо. Только я пристроил один конец проволочки на северо-восток, как заметил промелькнувшие в зарослях клетчатые штаны.
Это был дядюшка Лем. Я слышал, как он думал. «Это вовсе не я, — твердил он, по-настоящему громко, прямо у меня в голове. — Между нами миля с гаком. Твой дядя Лем славный парень и не станет врать. Думаешь, я обману тебя, Сонки, мальчик?»
«Ясное дело! — ответил я ему. — Если б только мог. Что стряслось?!»
Тогда он остановился и заметался в разные стороны.
«О, просто пришло в голову, что твоя Ма захочет чернички… Но если тебя кто-нибудь спросит обо мне, говори, что не видал. Ты не соврешь. Ведь и вправду не видишь?»
«Дядя Лем, — подумал я, тоже по-настоящему громко. — Я дал Ма честное слово, что никуда тебя не отпущу, после того случая, когда…»
«Ладно, ладно, мальчуган, — быстро отозвался дядюшка Лем. — Кто старое помянет, тому глаз вон».
«Ты же никому не можешь отказать, — напомнил я, закручивая проволоку спиралькой. — Подожди, вот только заквашу молоко, и пойдем вместе — куда уж ты там намылился».
Клетчатые штаны в последний раз мелькнули в зарослях, и, виновато улыбаясь, дядюшка Лем появился собственной персоной. Наш Лем и мухи не обидит — до того он безвольный. Каждый может вертеть им, как хочет, вот нам и приходится за ним хорошенько присматривать.
— Как ты это сварганишь? — поинтересовался он, глядя на молоко. — Заставишь крошек работать быстрее?
— Дядя Лем! — возмутился я. — Стыдись! Представляешь, как они вкалывают, сквашивая молоко?!
Когда Па насосется, то косеет от тех же самых трудяг, которых кличет Ферментами.
— Вот эта штука, — гордо объяснил я, — отправит молоко в следующую неделю. При нынешних жарких деньках этого за глаза хватит. Потом назад — хлоп! — готово, скисло.
— Ну и хитрюга! — восхитился дядюшка Лем, загибая одну проволочку. — Только здесь надо поправить, не то помешает гроза в следующий вторник. Ну давай.
Ну я и дал. Я вернул — будь спок! Все скисло так, что хоть мышь бегай. В крынке копошился шершень из той недели, и я его щелкнул.
Эх, опростоволосился. Все штучки дядюшки Лема!.
Он юркнул назад в заросли, от удовольствия притопывая ногой.
— Надул я тебя, молокосос! — закричал он. — Посмотрим, как ты вытащишь палец из середины следующей недели!
Ни про какую грозу он и не думал, загибая ту проволочку. Минут десять я угробил на то, чтобы освободиться, — все из-за одного малого по имени Инерция, который вечно ошивается где ни попадя. Вообще сам-то я не слишком в этом кумекаю. Не дорос еще. Дядюшка Лем говорит, что уже забыл больше, чем я когда-нибудь буду знать.
Я так завозился, что не успел переодеться в городское платье, а вот дядюшка Лем чего-то выфрантился, как твой индюк.
А уж волновался он!.. Я бежал по следу его вертлявых мыслей. Толком в них было не разобраться, но чего-то он там натворил. Это всякий бы понял. Вот какие были мысли:
«Ох, ох, зачем я это сделал? Да помогут мне небеса, если проведает Деда… Ох, эти гнусные Пу, какой я болван! Ох, ох, такой бедняга, хороший парень, чистая душа, никого пальцем не тронул, а посмотрите на меня сейчас! Этот Сонк, паршивец зеленый, ха-ха, как я его проучил. Ох, ох, ничего, держи хвост пистолетом, ты отличный парень, господь тебе поможет, Лемуэль».
Его клетчатые штаны то и дело мелькали среди веток, потом выскочили на поле, тянувшееся до города, и вскоре дядюшка Лем уже стучал в билетное окошко испанским дублоном, стянутым из дедулиного сундука.
То, что он попросил билет до Столицы Штата, меня совсем не удивило. О чем-то он заспорил с молодым человеком за окошком, наконец обшарил свои штаны и выудил серебряный доллар, на чем они порешили.