Фрэнсис говорил на необычном для себя языке, и, как пишет Кеннан, «в этом письме отражается влияние, которое Робинс и (военный атташе США в Петрограде бригадный генерал Вильям В.) Джадсон оказали на него в рождественские праздники». Джадсон посетил Троцкого в обществе Робинса.
Руку или, скорее, язык Робинса можно различить и в тексте телеграммы, посланной из Петрограда примерно в то же время Эдгаром Сиссоном, представителем официального американского Комитета общественных связей, Джорджу Крилю, главе комитета в Вашингтоне, поддерживавшему частые сношения с Вильсоном. Сиссон писал: «Если президент изложит антиимпериалистические военные цели Америки и необходимые условия демократического мира в не более, чем одной тысяче слов, в коротких, почти плакатных предложениях, то я смогу сделать так, чтобы немецкий перевод в больших количествах проник в Германию, а русская версия произвела бы могучее действие в армии и повсюду»{269}. Робинс впоследствии поссорился с Сиссоном, когда тот купил и стал распространять по всему миру фальшивые документы, в которых большевистские вожди изображались германскими агентами, но в то время они были в хороших отношениях.
Из речи Вильсона в Сенате 22 января 1917 года ясно, что основные принципы 14 пунктов зародились в его уме задолго до того, как он почувствовал давление со стороны Томпсона, Фрэнсиса, Робинса, Сиссона и других. Голоса американцев, доносившиеся из большевистской России, могли повлиять лишь на выбор времени и непосредственную цель речи о 14 пунктах, в которой Вильсон взял на прицел политику советского правительства на переговорах в Брест-Литовске.
Обращение народного комиссара по иностранным делам Льва Троцкого «к народам и правительствам союзных стран», опубликованное 30 декабря 1917 года, вероятно, поторопило Вильсона в его решении дать миру свои Четырнадцать пунктов. На государственного секретаря Лансинга произвела впечатление «находчивость автора» обращения, которое он назвал «коварным». «Мне кажется, — писал Лансинг, — что любой ответ был бы недостойным Соединенных Штатов и дал бы повод для дальнейших оскорблений и угроз, хотя я не считаю, что было бы нецелесообразным изложить в близком будущем наши условия мира более подробно, чем это было сделано ранее».
Троцкий начал свое обращение с сообщения о том, что переговоры в Бресте «прерваны на 10 дней для того, чтобы дать последнюю возможность союзным странам принять участие в дальнейших переговорах и тем обезопасить себя от всех последствий сепаратного мира между Россией и враждебными странами». В Брест-Литовске предъявлены две программы, — продолжал Троцкий: советская программа «последовательной социалистической демократии», которая способствовала бы самоопределению каждой народности, «независимо от силы и уровня развития», и объединению всех стран «в экономическом и культурном сотрудничестве». Другая программа мира, представленная Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией, по мнению Троцкого, неудовлетворительна. «Теперь… нужно ясно и точно сказать, какова мирная программа Франции, Италии, Великобритании, Соединенных Штатов. Требуют ли они вместе с нами предоставления права самоопределения народам Эльзас-Лотарингии, Познани, Богемии, юго-славянских областей? Если да, то согласны ли они, со своей стороны, предоставить право на самоопределение народам Ирландии, Египта, Индии, Мадагаскара, Индокитая и т. д., как Русская революция предоставила это право народам Финляндии, Украины, Белоруссии и т. д.?
«Ибо ясно, что требовать самоопределения для народов, входящих в пределы враждебных государств, и отказывать в самоопределении народам собственного государства значило бы отстаивать программу самого циничного империализма… До сих пор союзные правительства решительно ни в чем не проявляли и по классовому своему характеру не могли проявлять готовности идти на действительно демократический мир. К принципу национального самоопределения они относятся не менее подозрительно и враждебно, чем правительства Германии и Австро-Венгрии. На этот счет у сознательного пролетариата союзных стран так же мало иллюзий, как и у нас».