По возобновлении конференции в Брест-Литовске, продолжал Троцкий, советское правительство не станет ждать союзников. «Если бы эти последние продолжали саботировать дело всеобщего мира, русская делегация все равно явится для продолжения переговоров. Сепаратный мир, подписанный Россией, нанес бы несомненно тяжелый удар союзным странам, прежде всего Франции и Италии… Если же союзные правительства в слепом упорстве, которое характеризует падающие и гибнущие классы, снова откажутся от участия в переговорах, тогда рабочий класс будет поставлен перед железной необходимостью вырвать власть из рук тех, которые не могут или не хотят дать народам мир».
«В эти десять дней решается судьба сотен тысяч и миллионов человеческих жизней. Если на французском и итальянском фронтах не будет теперь же заключено перемирие, новое наступление столь же бессмысленное, безрезультатное, как и все предшествующие, поглотит новые неисчислимые жертвы с обеих сторон. Автоматическая логика этой бойни, разнузданной господствующими классами, ведет к полному истреблению цвета европейских наций. Но народы хотят жить и они имеют право на это. Они имеют право, они обязаны отбросить в сторону всех, кто им мешает жить.
«Обращаясь к правительствам с последним предложением принять участие в мирных переговорах, мы вместе с тем обещаем полную поддержку рабочему классу каждой страны, который восстанет против своих национальных империалистов, против шовинистов, против милитаристов, — под знаменем мира, братства народов и социалистического переустройства общества»{270}.
Секретарь Лансинг был разгневан вызывающим обращением Троцкого. Он сказал президенту Вильсону, что оно представляет «прямую угрозу существующему порядку во всех странах». В этом документе, жаловался он, обсуждаются права народностей, «но не дается определения народности… На чем основывается большевистское представление о народности: на крови, месте жительства, языке или политических связях?.. Большевистские предложения относительно Ирландии, Индии и иных стран, по-моему, совершенно неприемлемы, если желательно сохранение нынешнего понятия о суверенном государстве в международных отношениях… Документ содержит обращение к пролетариату всех стран, к невежественным и умственно неполноценным, призывая их стать, благодаря своей многочисленности, господами. Мне кажется, что, ввиду нынешних общественных волнений во всем мире, в этом кроется весьма реальная опасность. Я думаю, что при рассмотрении этого послания уместен вопрос, на каком основании большевики берут на себя смелость говорить от лица русского народа. Они силою захватили власть в Петрограде, они сломили сопротивление, встреченное ими в армии, дезорганизовав ее, они не допустили избранного народом Учредительного Собрания, потому что не смогли заставить его подчиниться себе, они захватили государственную собственность и конфисковали собственность частную»{271}.
Лансинг советовал Вудро Вильсону откровенно показать ложность предпосылок, на которых основывается обращение Троцкого. Президент отверг совет Лансинга. Он не был рассержен, а если и был, то предпочел дать государственному секретарю мягкий и даже лестный ответ.
В двух вступительных параграфах речи Вильсона 9 января 1918 года{272}, в которой он сформулировал Четырнадцать пунктов, говорится о первом важном кризисе Брест-Литовских переговоров. 25 декабря (в рождественском настроении?) представители Четвертного союза бодро приняли излюбленную формулу большевиков: «Мир без аннексий и контрибуций». 27 декабря советский военный атташе в Бресте спросил генерала Макса Гофмана, какую часть оккупированного немцами русского пространства они очистят. «Ни одного миллиметра», — ответил Гофман{273}.
28 декабря, за завтраком, пишет Гофман в своих воспоминаниях, «я сказал Иоффе, сидевшему рядом со мной, что, судя по создавшемуся у меня впечатлению, русская делегация понимает мир без насильственных аннексий иначе, чем представители Центральных держав. Последние считают, что не будет насильственной аннексией, если части бывшей Российской Империи добровольно, по решению своих полномочных политических органов, провозгласят свое отделение от Русского государства и присоединятся к Германии или какой-либо другой стране…
Иоффе казался ошеломленным. После завтрака Иоффе, Каменев и Покровский, со своей стороны, и министр иностранных дел (Кюльман), Чернин и я, с нашей, провели несколько часов совещаясь. Русские без стеснения выражали свое разочарование и возмущение. Покровский в слезах ярости воскликнул, что нельзя говорить о мире без аннексий, когда у России отнимают восемнадцать губерний»{274}.