Революционным антитезисом умирающего капиталистического национализма были, по мнению Троцкого, грядущие «Соединенные Штаты Европы»{299}. Но он сосредоточил свое внимание на борьбе с царизмом. «В Австро-Венгрии и на Балканах царизм ищет, в первую очередь, сбыта для своих политических методов грабежа и насилия». Царь экспортировал царизм. Армия марширует на животе и несет с собою волю своего хозяина. Но это была только идеологическая сторона вопроса. «Русская буржуазия, вплоть до «радикальной» интеллигенции, — писал Троцкий о довоенной России, — окончательно развращенная огромным подъемом русской промышленности за последнее пятилетие, заключила кровавый союз с династией, которая своими новыми земельными хищениями должна обеспечить нетерпеливому русскому капитализму его долю мировой добычи»{300}. Промышленные успехи вскружили России голову. Она позарилась на Галицию, «стремясь… накинуть петлю на народы Балканского полуострова». Интеллигенции «царизм поручает… покрывать эту разбойничью работу отвратительной декламацией о защите Бельгии и Франции». Империализм, порождение экономической мощи, нашел себе лакеев в тех, кого Троцкий называет «либералами». «Война… делает пролетариат России единственным носителем освободительной борьбы и окончательно превращает русскую революцию в составную часть социальной революции европейского пролетариата». Будучи честным интернационалистом и учитывая слабость русского социалистического движения, Троцкий предлагал Европе революционный союз.
Во время войны Троцкий вел жизнь беженца. Преследуемый, он переезжал из Австрии во Францию, оттуда в Испанию, а потом в Соединенные Штаты, в поисках свободы для своего пера. Тогда он не мог себя представить героем мирных переговоров в Брест-Литовске. Но в Брест-Литовске он мог повторить и, по сути дела, повторил слова, сказанные им в 1914 году: «Мы не искали и не ищем помощи со стороны габсбургского или гогенцоллернского милитаризма… мы отказались бы видеть в Гогенцоллерне не только субъективного, но и объективного союзника. Судьбы русской революции слишком неразрывно связаны с судьбами европейского социализма, а мы, русские социал-демократы, достаточно твердо стоим на интернациональной позиции, чтобы раз навсегда отказать оплачивать сомнительный шаг к освобождению России несомненным разгромом свободы Бельгии и Франции… Мы многим обязаны немецкой социал-демократии. Мы все прошли ее школу»{301}. По этой причине и по геополитическим соображениям Германия занимала центральное место в советской внешней политике долгое время после октябрьской революции. Но, в отличие от Ленина, Троцкий был яростным противником Германии. Когда казалось, что кайзер выиграет войну, Троцкий писал о «старой расе Гинденбургов, Мольтке и Клуков — наследственных специалистов в деле массовых убийств», утверждая, что победа Германии над Францией будет означать «победу феодально-монархического строя над демократически-республиканским»{302}. Ленин не делал таких различий и не испытывал подобных сантиментов.
А Россия? «Не может ли поражение царизма действительно послужить на пользу революции? Против такой возможности, — но только возможности, — возражать, разумеется, нельзя, — пишет Троцкий. — Русско-японская война дала могущественный толчок событиям революции. Допустимо, следовательно, ожидать таких же последствий и от русско-немецкой войны». Но Троцкий был проницательнее многих иных. Он не был уверен в желательности такого оборота дела. «Те, кто думают, что русско-японская война создала революцию, не знают и не понимают событий и их связи. Война лишь ускорила революцию. Но тем самым она внутренне ослабила ее. Если б революция развернулась из органического нарастания внутренних сил, она наступила бы позже, но была бы могущественнее и планомернее»{303}.