На другой день он посетил Троцкого в Смольном. «Полковник Робинс, — приветствовал его Троцкий, — вы все еще хотите предотвратить мир?» (А мир был заключен в Бресте за 48 часов до этого разговора.)
«Вы знаете ответ на этот вопрос», — ответил Робинс.
«Так пришло время для определенного решения, — объявил Троцкий— Мы разговаривали об американской помощи — правда? Можете вы предоставить ее? Можете получить определенное обещание от своего правительства? Если да, то мы можем даже сейчас еще предотвратить мир. Я буду выступать против ратификации в Москве и не допущу ее».
Робинсон осведомился об отношении Ленина к американской помощи.
«Ленин согласен», — сказал Троцкий.
Робинс хотел знать, подтвердит ли это сам Ленин.
«Подтвердит», — пообещал Троцкий.
«В письменной форме?»
Троцкий ощетинился: «Вы что, хотите, чтобы мы вам отдали свою жизнь? — воскликнул он. — Немцы в тридцати милях от Петрограда. Когда ваши будут в тридцати милях?»
Робинс все-таки настаивал на письменной ноте.
«Приходите в четыре часа», — сказал Троцкий.
Робинс вернулся в четыре со своим русским переводчиком-секретарем Алексом Гумбергом, позже ставшим единственным в своем роде нью-йоркцем. Все трое прошли по коридору к Ленину.
Величая Ленина «Господином президентом комиссии» (этот титул Робинс придумал сам — полагалось Ленина называть Председателем Совета народных комиссаров), Робинс обратился к нему со следующими словами: «Если правительство США даст утвердительный ответ, выступите ли вы против ратификации Брестского мира на Всероссийском съезде Советов в Москве?»
«Да», — ответил Ленин.
«Хорошо», — сказал Робинс и поспешно ушел вместе с Гумбергом{379}.
«Ленинское «да» было ограничено в ноте двумя комбинациями условий: оно осталось бы в силе, если бы съезд Советов отказался ратифицировать Брестский договор, или если бы немцы перешли в наступление, несмотря на договор, или если бы Советы денонсировали договор из-за каких-либо действий со стороны Германии — такова была первая комбинация условий. Затем: оно остается в силе, если советское правительство сможет положиться на поддержку со стороны США, Англии и Франции. Здесь был еще один вопрос, важнее вопроса о материальной помощи: «Если Япония… попытается захватить Владивосток и Восточно-Сибирскую железную дорогу… какие меры будут в таком случае приняты другими союзниками, в частности и в особенности — Соединенными Штатами, чтобы предотвратить японскую высадку на Дальнем Востоке России?» И, наконец, пошлет ли Великобритания помощь советам через севернорусские порты Архангельск и Мурманск и тем самым развеет слухи о враждебных по отношению к России намерениях Великобритании в ближайшем будущем?»{380}.
У Ленина и Троцкого были явные причины для беспокойства. Немецкое наступление на западе в сочетании с враждебным британским десантом на севере и японской высадкой в Сибири означали бы конец советской власти. В случае немецкого вторжения Ленин собирался отступать — сначала в Москву, потом на Волгу, потом на Урал и за Урал, в Кузнецкий бассейн{381}. В документе, врученном Лениным и Троцким Робинсу, отмечалось, что действия Японии «могут стать большим препятствием на пути к сосредоточению советских войск к востоку от Урала». Ленин не хотел, чтобы революция задохнулась в железном германо-японском объятии. Япония была союзником и соперником Америки. Как поступит Вильсон?
Документ Ленина-Троцкого оказался холостым патроном. Джордж Ф. Кеннан рассказывает: «Робинс, с помощью консула Тредуэлла и капитана Принса (который вернулся в Петроград с Робинсом), в тот же вечер попытался послать сообщение Троцкого по телеграфу Фрэнсису. К сожалению, они вынуждены были пользоваться военным кодом для передачи, другого не было. Но шифровальные книги были у Рагглса и Риггса, уже выехавших в Петроград, и посольство в Вологде не было в состоянии расшифровать депешу. Это стало известно американцам в Петрограде в тот же день, и они были поставлены перед нелегкой задачей…
«Тредуэлл, сознавая значение депеши, предложил (по сути дела, приказал) капитану Принсу из военной миссии отправить ее прямо в военный департамент в Вашингтон для передачи в государственный департамент, «прибавив, что мы стараемся как можно скорее доставить ее послу». Вместе с одним из офицеров военной миссии, Тредуэлл работал всю ночь, шифруя телеграмму, чтобы шестого утром отправить ее в Вашингтон. Очевидно, однако, что депешу задержали для консультации с Рагглсом, который должен был приехать той же ночью. Рагглс, должно быть, решил по какой-то причине отложить отправку депеши. Его решение, вероятно, было связано с тем, что он ожидал немедленной встречи с Троцким и, несомненно, хотел послать свою собственную версию взглядов Троцкого, а также с тем, что он, как и другие военные атташе союзников, неодобрительно относился к самовольным переговорам Робинса и Локкарта. Во всяком случае, официальные записи показывают, что предложения Троцкого были им отправлены почти две недели спустя. Они прибыли в Вашингтон только к 22 марта, а Брест-Литовский договор был к тому времени уже давно ратифицирован»{382}.