Баку был важным нефтяным промыслом. Нефть поставлялась по железной дороге Тифлис — Баку на нефтеперерабатывающие заводы Батума, а оттуда поступала на нефтеналивные суда. Немецкие города были погружены во тьму, немецкие аэропланы совершали меньше вылетов из-за недостатка в горючем. Поэтому нельзя было отдавать мусульманский Баку неверным туркам. Христианская этика Германии плавала в нефти.
Людендорф знал, что Финляндия и Грузия не могли предоставить в его распоряжение больших армий. Это были маленькие страны. «Нам следует также наладить связь с казацкими племенами Кавказа, которые хотят избежать подчинения Советам».
Таковы были соображения Людендорфа по военным вопросам. Но война — это высшая политика, и Людендорф позволил себе давать инструкции государственному секретарю Кюльману. Обратившись к политической сфере, генерал писал: «Я питаю серьезнейшее недоверие к бесчестным проискам советского правительства… Мы не можем ничего ожидать от этого правительства, хотя оно существует по нашей милости. Это — непрестанная опасность для нас, которая уменьшится только тогда, когда советы, безусловно, признают наше полное превосходство и станут сговорчивыми из страха перед Германией и ради собственного спасения. Поэтому мне все еще представляется желательной твердая и беспощадная политика по отношению к этому правительству».
Под беспощадностью разумелось и двурушничество: «Хотя у нас теперь официальные отношения только с советским правительством, нам в то же время необходимы связи с иными движениями в России… На сторонников Керенского нельзя положиться, потому что над ними господствует Антанта… Мы должны найти контакт с правыми монархическими группировками и распространить свое влияние на монархическое движение».
В мае Кюльман велел Мирбаху поддерживать русских коммунистов; в июне Людендорф дал понять Кюльману, что поддержка должна быть оказана русским монархистам. В 1917 г. Людендорф пустил Ленина в Россию, чтобы свергнуть Керенского. В 1918 г. он замышлял свержение Ленина. Политика не наука, а искусство, и притом искусство сложное, а Людендорф был посредственным мастером.
Между тем, генерал Макс Гофман был раздражен. Его осаждали заботы. «Нет конца неприятностям от австрийцев на Украине, — записывает он в своем дневнике 13 марта 1918.— Они хотят сами занять Одессу и ведут себя со своим обычным гадким себялюбием, как всегда, когда к их горлу не приставлен нож»{403}.
14 марта. «Кажется, нет…» То есть, кажется, русские не ратифицируют Брестского мирного договора. «В таком случае, мы, конечно, должны будем взять Петербург… У меня бешеные неприятности с австрийцами на Украине. Жаль, что итальянцы не атакуют» — не атакуют австрийцев. Итальянцы были враги, австрийцы — союзники. «С австрийцами можно иметь дело, только когда они испытывают затруднения».
21 марта. «Литовское правительство доставляет много хлопот… Они хотят взять назад свою декабрьскую резолюцию, согласно которой в благодарность за независимость они должны заключить тесный союз с Германией». Независимость? Самоопределение а 1а Hoffmann.
23 марта. Два немца наносят Гофману визит. Один из них, «немецкий пастор, говорил от имени немецких колонистов Южной России и Крыма. Он довольно долго толковал о праве на самоопределение и на основании этого права предлагал заключить союз между крымскими татарами и немецкими колонистами, в результате которого Крым и прилежащие области смогут быть объединены в германскую колонию. Я сказал ему, что не имею возражений». Самоопределение по Гофману продолжается.
3 апреля. «Новое наступление на западе, и все они кажутся уверенными в победе… На запад переброшены все, без кого я могу обойтись, даже члены штаба. Мне часто жаль, что Гинденбург и Людендорф не дали мне дивизии. Теперь командовать дивизией на Западном фронте было бы, во всяком случае, гораздо интереснее и больше обещало бы, чем мой мертвый пост здесь на востоке».