26 сентября Чичерин в короткой записке просил меня исправить этот абзац в немецком переводе книги. «Пожалуйста, сделайте это, — писал он в заключение. — Было бы слишком тяжело оставить этот мир, не смыв с себя такого пятна». Позже он повторил свою просьбу в связи с французским изданием{485}. Во французский перевод я внес соответствующие изменения, но немецкому изданию помешал приход Гитлера к власти.
От Чичерина я получил еще четыре дружеских письма о советских внешних делах и о личных вопросах. В одном из них он сообщил мне о том, что происходило перед первой английской высадкой в Мурманске: «У меня был весьма драматический разговор по прямому проводу из Кремля с Юрьевым председателем Мурманского совета. Я взывал к его долгу перед советской властью, говорил о всемирно-исторической ответственности, умолял его сопротивляться захватчикам до последнего, умереть, но не сдаваться. Он отвечал скептически, насмешливо, не веря в дело советов и подчеркивая необходимость покориться превосходящим силам. Этот самый Юрьев подписал от имени Мурманска договор с британцами, дав им законный предлог оккупировать Мурманск. Позже, когда Антанта очистила север, Юрьева расстреляли».
Было и еще одно обстоятельство, которое могло усугубить огорчение Чичерина по поводу моего анализа высадки союзников: в августе 1930 г. его внезапно отставили от должности наркоминдела. Он узнал об этом из газет. Ему наследовал М. М. Литвинов. Чичерин написал мне об этом, прибавив: «Шлю вам прощальный привет и надеюсь не потерять с вами связи в будущем. Мне остается величайшее мое наслаждение: играть Моцарта. Он для меня — квинтэссенция всего мира и воплощение красоты жизни. Я почти все время в плохом состоянии, жизнь отчасти возвращается ко мне на короткое время поздно вечером».
Годами Чичерин занимал квартиру в здании комиссариата иностранных дел. Он редко выходил: только на важные заседания или на чай с иностранными журналистами в бывшем дворце сахарозаводчика у Москвы-реки. В квартире у него был рояль, на котором он с наслаждением играл. Несмотря на свой ценный опыт в международной политике, он написал всего одну книгу, маленький томик о Моцарте, который прочли некоторые из моих советских друзей. Он никогда не вышел в свет: его нашли слишком сентиментальным и далеким от материализма.
Чичерин был гениальным человеком. Я знавал двух других таких людей — советского кинорежиссера Сергея Эйзенштейна и французского романиста Андрэ Мальро. Гениальность — это нечто большее, чем ум и талант. Ленин, Троцкий и Бухарин были не глупее Чичерина, а может быть и умнее его. Но гений обладает особым качеством, которое не поддается точному определению. Очень часто оно выражается в художественности натуры. Обладавший музыкальным дарованием, Чичерин был человеком искусства, не нашедшим применения своему дарованию. У гениальных людей бывают разочарования или чудачества, которые ведут к такому интенсивному развитию восприятия, воображения и интуиции, какого не дано большинству человеческих существ. Гений обитает не только в поэтах и художниках, но и в военачальниках и в государственных людях, и, пожалуй, в математиках и физиках. Они наделены умственными дарами, которые не поддаются измерению и не могут быть сведены к образованию или к опыту. Они могут вызвать к жизни вдохновенную красоту или мудрость как бы случайно, черпая ее из потаенного источника, содержание которого остается загадкой даже для них самих. Светлые имена оживают в памяти. Одно из них — имя Чичерина.
У Чичерина не было личной жизни; ни женщины, ни мужчины не интересовали его. Труд, игра на рояле, книги — таковы были его сублимирующие страсти. Обычно он работал всю ночь и чаще всего по ночам принимал иностранных послов. Единственным его другом, с которым он часто вел длинные ночные беседы, был германский посол граф Брокдорф-Ранцау, горячий сторонник восточной ориентации в немецкой внешней политике.
Если у Чичерина была другая страсть в жизни, то это была его болезнь. Он дорожил своими недугами как настоящий ипохондрик и всегда был окружен врачами. К концу двадцатых годов он потолстел так, что стал похож на разбухшую грушу. Он страдал от сахарной болезни, от слабого зрения, от невралгических болей в правой ноге. В 1936 году он умер, одинокий и забытый. Когда его положили в открытом гробу в конференц-зале НКИД, на его лице и руках можно было прочесть физические страдания, которые он перенес в последние годы. Над его телом произнес траурную речь, полную критики, посол Н. Н. Крестинский, вскоре приговоренный к смерти в результате одного из московских процессов.