«Мы находимся как бы «в осажденной крепости, пока на помощь нам не подошли другие отряды международной социалистической революции. Но эти отряды есть… Одним словом, мы непобедимы, ибо непобедима всемирная пролетарская революция»{497}.
С этих высот веры Ленин спускался на московские рабочие митинги, чтобы посмотреть в глаза действительности: организационному хаосу на национализированных предприятиях, голоду, наступающей зиме.
Первой принадлежностью вождя является физиологическая мощь. Коренастое тело Ленина обладало ею. С углублением кризиса, с развитием западной военной интервенции и подрывной деятельности внутренних врагов, Ленину пришлось обратиться к запасам своей внутренней энергии. 30 августа он выступал на двух рабочих митингах. На первом он привлек внимание слушателей к событиям на Украине, в Поволжье, в Сибири и на Кавказе, где Советы были свергнуты русскими контрреволюционерами и иностранными интервентами и «земля отдана дворянам, фабрики и заводы их прежним владельцам, 8-часовой рабочий день уничтожен, рабочие и крестьянские организации упразднены, а на их место восстановлены царские земства и старая полицейская власть. Пусть каждый рабочий и крестьянин, кто еще колеблется в вопросе о власти, посмотрит на Волгу, на Сибирь, на Украину, и тогда ответ сам собой придет — ясный и определенный»{498}.
В тот же вечер Ленин поехал в Замоскворечье и говорил там на большом митинге рабочих заводов «бывш. Михельсона». Он счел нужным полемизировать с отсутствующими — с Керенским, Милюковым и другими членами временной демократической коалиции, свергшей царизм. Где бы ни правили кулаки и буржуазия, прибавил Ленин, «власть… трудящимся массам ничего не давала… Возьмем Америку, самую свободную и цивилизованную. Там демократическая республика. И что же? Нагло господствует кучка не миллионеров, а миллиардеров, а весь народ — в рабстве и неволе… Где господствуют демократы — там неприкрашенный, подлинный грабеж. Мы знаем истинную природу так называемых демократий». Правда, у советов все еще трудности с крестьянами, признал Ленин, «но мы верим в творческую силу и социальный пыл авангарда революции — фарбично-заводского пролетариата»{499}.
Ленин закончил свою речь восклицанием: «У нас один выход: Победа или смерть!» Еще не смолкли аплодисменты, как он узко быстро шел к выходу. Среди его слушателей было два правых эсера — Новиков и Фанни Каплан. Когда Ленин приблизился к ним у выхода, Новиков отстранил рукою нескольких рабочих, так что Фанни Каплан смогла подойти к Ленину. Внезапно она выхватила револьвер и трижды выстрелила в Ленина. Две пули попали в цель. Ленин упал на камни.
То ли из-за наступившей паники, то ли потому, что это была Россия, никому и в голову не пришло отвезти его в больницу, где к его услугам были бы врачи, сестры милосердия, рентгеновская аппаратура и медицинские препараты. Его отвезли в Кремль, в дом, где он жил, и позволили ему взобраться без лифта на третий этаж. Он упал на стул в прихожей своей квартиры. Были вызваны четыре врача. Позже был приглашен на консилиум доктор Владимир Розанов{500}. Врачи нашли, «что перебито левое плечо одной пулей, что другая пуля пробила верхушку левого легкого, пробила шею слева направо и засела около правого грудно-ключичного сочленения». Эта пуля «пройдя шею… сейчас же непосредственно впереди позвоночника, между ним и глоткой, не поранила больших сосудов шеи. Уклонись эта пуля на один миллиметр в ту или другую сторону, Владимира Ильича, конечно, уже не было бы в живых». Сердце Ленина было смещено далеко вправо громадным кровоизлиянием в левую плевральную полость.
Розанов с трудом нашел у Ленина пульс: он попадался лишь порой, как нитевидный. «Да, ничего, они зря беспокоятся», — говорил Ленин. Врач попросил его молчать. Ленин опять что-то прошептал, но Розанов опять попросил его не разговаривать. Ленин слабо улыбнулся. Во время исследования, «безусловно очень болезненного», как говорит Розанов, Ленин только слегка морщился: «ни малейшего крика или намека на стоны».