Бориса Савинкова судили в Москве, вечером 21 августа 1924 года. Как и почему вернулся он в Россию после того, как бежал за границу, когда его роль в гражданской войне была сыграна, неизвестно. Вероятно, его, как многих других, заманило ГПУ. Но его процесс, в отличие от московских процессов 30-х годов, не был сфабрикован. В зале суда, вмещавшем около 150 человек, присутствовал председатель ЧК Дзержинский, Чичерин, Карахан, Радек, Л. Каменев (в то время — запредсовнаркома) и другие советские чины, которые, наверное, не пришли бы слушать показания, прорепетированные и разыгранные по сценарию ГПУ.
Савинков, которому тогда было около пятидесяти лет, прославился как террорист, революционер и беллетрист. У него было асимметричное лицо, правая сторона которого была как бы сдвинута вверх, и глубокой шрам от скулы до подбородка через левую щеку. Глаза его производили такое впечатление, как будто он пристально глядел на что-то давно ему знакомое — смерть.
Отвечая на вопрос председателя Военной Коллегии Верховного суда СССР Ульриха, Савинков показал: «Я назвал консула Гренара, военного атташе Лаверна и французского посла Нуланса. Они мне заявили, что будет свергнута ваша власть… Для этого нужно, мол, сделать вооруженное выступление… занять верхнюю Волгу… и эта Волга будет базой для движения на Москву».
Ульрих спросил о денежных субсидиях. Савинков ответил: «Деньги давали мне, в мое распоряжение… 200 тысяч рублей корейских от чехов через некоего чеха Клецанда; я получил в общей сложности до 2 миллионов корейских рублей от французов».
Ульрих: «Это в мае 1918 г.?»
Савинков: «Да, в мае-июне 1918 г…А потом, когда речь уже шла о восстании, французы дали, если не ошибаюсь, два миллиона сразу»{523}. Это подтверждает слова Локкарта о том, что французы субсидировали Савинкова.
Сам Локкарт тоже давал деньги врагам большевизма. Сначала он пытался установить дружеские взаимоотношения между британским правительством и Советами. Ему казалось, что можно будет организовать интервенцию с одобрения Кремля. Но когда оказалось, что британская интервенция преследует враждебные цели, перед ним встала дилемма. «Еще сам почти не понимая этого, — писал он в своих мемуарах, — я связал себя с движением, которое, несмотря на свою первоначальную цель, должно было быть направленно не против Германии, а против фактического правительства России».
Локкарт попытался «объяснить мотивы, приведшие» его к этому «нелогичному положению»: «Зачем я поддержал политику, которая, казалось, обещала мало успеха и должна была повести к тому, что меня будут часто обвинять в непоследовательности?.. Мне следовало бы уйти в отставку и вернуться домой. Я бы теперь пользовался репутацией пророка, замечательно точно предсказавшего разные фазы большевистской революции… У меня было два мотива. Подсознательно, хоть я тогда и не задавался этим вопросом, я не хотел уехать из России из-за Муры». Мура была двадцатишестилетняя русская дама из аристократической семьи, в которую Локкарт был влюблен. «Другой, самый сильный мотив, вполне мною осознанный, заключался в том, что у меня не было моральной смелости подать в отставку и занять позицию, которая сделала бы меня предметом ненависти большинства моих соотечественников».
Поэтому Локкарт расширил контакт с антибольшевистскими силами. Тем не менее, он все еще до некоторой степени верил Кремлю на слово. 17 июля, когда до него дошла весть о том, что императорская семья была расстреляна в Екатеринбурге, он решил, что «встревоженный приближением чехов, начавших открытую войну с большевиками, местный Совет взял закон в свои руки и поступил самовольно». На самом деле, приказ о расстреле был подписан председателем Уральского ВЦИК Белобородовым, который не стал бы действовать, не посоветовавшись с Москвой. Лев Троцкий утверждает в своем дневнике за 1935 год, что он был сторонником открытого суда над императором. Но Свердлов сообщил ему, когда он вернулся в Москву с фронта, что император, императрица, наследник и великие княжны уже расстреляны. «Мы здесь так решили, — сказал Свердлов. — Ильич считает, что нельзя было оставлять белым живое знамя их дела, особенно при теперешней трудной обстановке». В изгнании Троцкий выступил в защиту решения, принятого Лениным, утверждая, что казнь царской семьи нужна была не только для того, чтобы ужаснуть и обескуражить врага, но и чтобы встряхнуть ряды самих большевиков. В интеллигентных кругах партии, наверное, сомневались и качали головой. Но массы рабочих и солдат не сомневались ни минуты, они не поняли и не приняли бы иного решения. Это, по словам Троцкого, Ленин хорошо сознавал. Брюс Локкарт, однако, сообщает о совсем других настроениях: «Должен признаться, что население Москвы приняло эту весть с поразительным равнодушием. Оно относилось с полнейшей апатией ко всему, что прямо не затрагивало его судьбы». Когда люди ведут себя так, как будто их судьба ограничена четырьмя стенами их дома, тираны могут чувствовать себя в безопасности.