Троцкий тоже был против марша на Варшаву. Армия и страна были истощены. Юлиан Мархлевский, польский коммунист и тайный эмиссар Ленина во время переговоров с Польшей в 1919 году, считал, что на революцию в Польше шансов мало. Карл Радек, родившийся на польской территории и бывший экспертом по международным вопросам, также был настроен пессимистически. Его настроение разделял поляк Дзержинский, председатель ВЧК. Но, когда Троцкий предложил немедленно прекратить войну с Польшей, его поддержал только Рыков. Ленину удалось переубедить всех остальных за время отсутствия Троцкого, и было принято решение продолжать поход против Польши{701}.
Почему Ленин приказал Красной Армии вторгнуться в Польшу, несмотря на сопротивление Троцкого и Радека? Все трое в равной мере были сторонниками мировой революции, ни один не отличался щепетильностью в вопросе о насилии. Ленин не хуже Троцкого знал о стесненных обстоятельствах России. Радек, в результате своего пребывания в Берлине в 1918 году, понял, что ни Германия, ни Польша еще не созрели для революции. Советский опыт Троцкого подсказывал ему, что преждевременные революции не сулят ничего хорошего. Он выступал против похода на Польшу по той же причине, по какой Ленин отрицал возможность революционной войны против Германии во время Брест-Литовского кризиса: Германия и Польша были только беременны революцией, да и этот факт еще не был установлен точным диагнозом.
Но Ленин отверг информацию Радека и сомнения Троцкого. Как всегда, он руководствовался необходимостью, а не знаниями. Он хотел распространить русскую революцию, чтобы оживить ее дух и обогатить ее передовой технологией и энергией Запада. Троцкий и Радек считали, что армия для этой цели не подходит. Единственным различием между ними и Лениным было обычное различие между верховным вождем и всеми остальными. Глава государства — это нечто большее, чем первый среди равных или высший среди неравных. Он несет особую ответственность, и это придает его психологии особую черту: вся судьба государства лежит на нем. Нижестоящие могут позволить себе скептицизм, но человек, стоящий на вершине власти, такой роскоши не может себе позволить. Должно быть, Ленин чувствовал по себе, что красный поток русской революции превращается в бледную струйку: большевизм не мог поднять сто миллионов крестьян, «развращенных капитализмом». Только западный рабочий мог уравновесить этот баланс. Конечно, Троцкий и Радек так же низко оценивали возможности социализма в отсталой крестьянской России. Их сопротивление идее революции путем вторжения, вероятно, объясняется подсознательными соображениями. Война России против Польши была бы народной войной. Генерал Брусилов, прославившийся во время мировой войны, пошел на работу в большевистский генеральный штаб и обратился к бывшим царским офицерам с призывом сражаться за отечество. Вспыхнул русский национализм, ненавистный Троцкому. Ленин нашел новый источник сил. Все большевики верили в насилие, но больше всех Ленин. Он верил, что революцию можно экспортировать на остриях штыков.
Ленин не терпел оппозиции в этом вопросе. У него была армия, и он решил воспользоваться ею, чтобы проучить Польшу и поджечь ее, — огонь мог переброситься в Гамбург, в Берлин, в Мюнхен — и дальше на Запад. Ленин уже прочел «Огонь» Анри Барбюса и сделал свои выводы из этого чтения. Он был уверен, что мировая война, ненавистная миллионам солдат, подорвала капиталистическую систему. Достаточно толкнуть ее, и она упадет в уже вырытую могилу. Ленин напустил на Польшу Красную Армию. Красные пушки ревели о революции. Их рев будет услышан европейским пролетариатом, который спасет русскую революцию от угрожавшего ей экономического истощения. Москве надо было выбирать между революцией за рубежом и капитуляцией перед лицом русского капитализма. Ленин поставил свою ставку на революцию, в приход которой верил. Вера Троцкого была слабее. Он не думал, что решение насущных внутренних вопросов может прийти снаружи — в этот момент и в такой форме. Он уже остановил свой выбор на новой экономической политике. Сталин же в мировую революцию вообще не верил. Еще в августе 1917 года он писал в одной редакционной статье: «Когда-то говорили в России, что свет социализма идет с Запада». Но положение вещей изменилось. В 1917 году «Запад ввозит в Россию не столько социализм и освобождение, сколько кабалу и контрреволюцию»{702}.