Тухачевский обладал великолепным умом, огромным организационным талантом, отличной военной выправкой и, несмотря на зоб, большой внешней привлекательностью. Он был любимцем женщин, любимцем армии, любимцем советской молодежи. Все эти качества не спасли его, когда в конце тридцатых годов пришел его час. В своих лекциях и в книге о походе за Вислу он попытался разобрать причины постигшей его неудачи. Военный человек, он искал военных ошибок и находил их у других, но забывал о своей собственной: его армия углубилась слишком далеко на север и на запад в направлении Польского коридора и Данцига вместо того, чтобы в середине августа ударить прямо по Варшаве. Вопрос о польской революции был догматом веры: когда от рабочих ожидается революция, рабочие ее производят, если только им не препятствуют их капиталистические хозяева или оппортунистические руководители. Тухачевский не пытался подвергнуть анализу эту непререкаемую «истину». Несмотря на то, что в течение полувека она на деле не оправдалась, эта догма остается в силе и служит излюбленным доводом в устах демагогов.
Ленин, напротив, был политиком и искал политических ошибок. Основной просчет он нашел и назвал его: это была неоправдавшаяся надежда на польскую резолюцию. Война велась, чтобы воплотить эту надежду, надежду, рожденную невежеством. Польские «рабочие и крестьяне», сказал Ленин Кларе Цеткин, «одураченные Пилсудским и Дашинским, защищали своих классовых врагов». Первая мировая война могла бы научить Ленина, что рабочие и крестьяне, не взирая на класс, защищают свое отечество, когда ему угрожает захватчик. Но «Коммунистический Манифест» провозгласил в 1848 году, что у рабочих нет отечества. Поэтому польское рабочие согрешили в 1920 году, выступив на защиту родины. Как они были «обмануты», так никому и не удалось объяснить толком. Слишком скоро Ленин забыл о пламенном польском национализме, о свирепой ненависти поляков к русским, о трех разделах Польши, в которых Россия принимала деятельное участие (а вскоре произошел и четвертый раздел Польши, с помощью Советского Союза). Ленин, конечно, знал факты. Он напомнил о них в своей речи 2 октября 1920 года, объясняя русское поражение под Варшавой «патриотическим подъемом» в городе, который поддержал польские войска{709}.
Неприемлем довод Ленина относительно того, что революция в Польше и в Германии насущно необходима для сохранения русской революции. Революция в Польше только расширила бы территорию, уже охваченную бедствиями. Революция в Германии (весьма мало вероятная) привела бы к интервенции со стороны Франции и Англии и вовлекла бы Россию в большую войну.
Правильнее всего рассматривать советское вторжение в Польшу просто как «просчет». Так назвал его и сам Ленин. Это была ошибка монументальных размеров. Мало государственных деятелей умирает, не запятнав себя подобной ошибкой. Ошибка Ленина интересна потому, что она была следствием его схематической концепции мировых событий, его политического доктринерства и догматичности. Он ошибся так жестко потому, что считал свою идеологию абсолютно безошибочной. Он переоценил заманчивость революции и неправильно оценил всю ситуацию. Россия была слишком слаба, чтобы завоевывать вооруженной силой, и не обладала идеей, которая могла бы победить, несмотря на военную слабость ее носителей.
Польская война позволила барону Врангелю, командовавшему остатками армии Деникина, вырваться из Крыма на Северный Кавказ и на Украину. Поэтому Политбюро разделило военные действия на два фронта: польский и врангелевский. Ленин телеграфировал о решении Политбюро Сталину на Украину. Сталин ответил: «Вашу записку о разделении фронтов получил, не следовало бы Политбюро заниматься пустяками. Я могу работать на фронте еще максимум две недели, нужен отдых, поищите заместителя… Что касается настроения ЦК в пользу мира с Польшей, нельзя не заметить, что наша дипломатия иногда очень удачно срывает результаты наших военных успехов».