9 февраля ВЦИК вынес постановление о немедленном созыве всех местных советов и о полном восстановлении их полномочий. Это только доказало, что со веты мертвы, а русские знали, что большевики не веруют в воскресение мертвых. В деревне происходило что-то очень серьезное, что-то политическое, и это беспокоило Ленина куда больше, чем посевная кампания и недосев. Алексис де Токвиль писал в книге «Старый режим и Французская революция» (1856), что только единовластие в конце концов устраняет все различия и делает каждого представителя нации безразличным к судьбе его соседа. Таков был результат четверти века сталинского деспотизма, но во времена Ленина безразличие еще не успело развиться. Крестьяне были безразличны к судьбе голодающих соседей, но не к поползновениям Кремля. Они стали защищаться. Кулаки, т. е. мужики, обладавшие излишками, не только продавали хлеб из-под полы на черном рынке, но и давали зерно в долг беднякам и середнякам, таким образом приобретая большое влияние в деревне. Дело обстояло так: кулаки или Кремль. Ленин стоял лицом к лицу с голодным и злым мужиком. Гнев сделал всех крестьян братьями. Ленин понял, что политика по принципу «Разделяй и властвуй» ударила другим концом по самим большевикам. «Первые месяцы 1921 года принесли резкое обострение хозяйственных трудностей, — гласит официальная биография Ленина. — …В различных районах страны вспыхнули кулацкие мятежи». Далее следует типичная для коммунистов мягкая формулировка: «В ряде мест кулачеству удалось вовлечь в антисоветские выступления недовольных разверсткой середняков»{815}.
В Москве, Петрограде и других городах происходили забастовки. Крестьянское восстание охватило Тамбовскую губернию, Тобольскую губернию в Зап. Сибири и восемь губерний на Украине, где «28 партизанских отрядов действовало» против карательных экспедиций правительства. Некоторые из отрядов насчитывали свыше тысячи человек{816}. Ленин знал, что у него был только один выход — отменить разверстку и восстановить свободную торговлю. Над этим решением вопроса он размышлял еще с ноября. 16 февраля 1921 года Политбюро поставило допрос о дискуссии в «Правде» «О замене разверстки продналогом», а 17 и 26 февраля уже появились статьи Сорокина и Рогова, в которых с помощью статистики доказывалось преимущество налоговой системы. 24 февраля ЦК одобрил замену разверстки натуральным налогом, но Ленин не хотел предавать это решение огласке: «Долой пока (на съезде решим, когда опубликовать. По-моему, публиковать до начала кампании, т. е. тотчас после партсъезда)» {817}.
Вскоре ему пришлось передумать. Выступая 28 февраля на пленуме Моссовета, он попытался объяснить продовольственный кризис ошибкой: они не рассчитали запасов зерна, как прежде, во время польской войны, не рассчитали своих боевых сил. «Но все же мы разорены не больше, чем разорены рабочие Вены. Рабочие Вены… умирают, подавляемые капитализмом». В первой половине 1920 года, сказал он, правительство неправильно определило, «сколько нужно… запасов припрятать, чтобы во втором полугодии иметь на черный день». «Революция в известных случаях означает собою чудо, — прибавил он. — Если бы нам в 1917 году сказали, что мы три года выдержим войну со всем миром и в результате войны два миллиона русских помещиков, капиталистов и их детей окажется за границей, а мы окажемся победителями, то никто бы из нас этому не поверил. Вышло чудо… Именно потому, что здесь было чудо, оно и отучило нас рассчитывать надолго. Поэтому мы все очень и очень хромаем».
Ленин еще отказывался признать, что его политика была ошибочна, он признавал только отдельные просчеты. Тем не менее он объявил, что X партсъезд «ускорен» и откроется на следующей неделе. «Но в панику вдаваться нам ни в коем случае нельзя… С точки зрения здорового человека нам хлеба будет мало, но его увеличить сразу нельзя… но если рассчитать правильно, чтобы выдать тому, кому больше всего нужно, и взять с того, кто имеет большие излишки, чем с того, кто последние три года давал, может быть, свой последний кусок», то можно будет создать запас. «Поняли ли этот расчет крестьяне Сибири и Украины? Нет еще… Такой нужды (как крестьяне Средней России), такой нужды и голода ни украинский, ни сибирский крестьянин, ни северо-кавказский крестьянин никогда, никогда не видали. У них сотни пудов обычно было излишков, и они привыкли считать, что за такой излишек отдай им сейчас же товары. Неоткуда их взять, когда стоят фабрики».