Социализм — весьма разноцветная рубашка.
«…Наша задача, — писал Ленин в 1918 году, — учиться государственному капитализму у немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства».
Сознательное употребление варварских методов в варварской стране может повести только к еще большему варварству. И все это для того, чтобы перенести в Россию государственный капитализм кайзеровской Германии, ничего общего не имевший с марксизмом? Перед октябрем и после него, писал Ленин в 1918 году, он считал государственный капитализм «шагом», «ступенькой» к социализму. «В приведенных рассуждениях 1918 года, — признавал Ленин в 1921 году, — есть ряд ошибок насчет сроков. Сроки оказались дольше, чем предполагалось тогда». Переход от государственного капитализма к социализму задерживается в связи с преобладанием «мелкобуржуазной стихии» — крестьянства, а «военный коммунизм» был вынужден «крайней нуждой, разорением и войной». «Временная мера» военного коммунизма должна быть заменена «известной (хотя бы даже местной) свободой торговли», т. е. «возрождением мелкой буржуазии и капитализма». Государственную, социалистическую промышленность сразу восстановить нельзя, писал Ленин. Оставалась другая возможность:
«Возможно ли сочетание, соединение, совмещение советского государства, диктатуры пролетариата с государственным капитализмом? Конечно, возможно». Что же касается свободы торговли, то «страшного для пролетарской власти тут ничего нет, пока пролетариат твердо держит власть в своих руках, твердо держит в своих руках транспорт и крупную промышленность».
Как-то Анжелика Балабанова сказала Троцкому, что ненавидит нэп. Он возразил, говоря, что цель оправдывает средства{840}. Ленин на ее слова о том, что возрождается дух неравенства, ответил: «Вы хорошо знаете, что это необходимо. Иначе России не выдержать».
«Что, если рабочие утратят веру в будущее, в социализм?»
«Конечно, — ответил Ленин тоном в одно и то же время печальным и саркастическим, — если вы можете предложить другой выход…»{841}.
Ленину приходилось приноравливать свой социализм к существующим условиям. У Маркса Ленин читал, что вся история (за исключением, как дополнил Энгельс, истории первобытных народов) есть история классовой борьбы. Но нэп проистекал не из борьбы между классами, а из объединенного давления, которое крестьянство и рабочий класс оказывали на советское правительство. Война и преждевременная революция создали в слабо развитой стране резкое противоречие между правительством и трудящимися массами. Ленин вынужден был пойти им навстречу. Марксизм его был податлив: в первую очередь, политика (которую он сводил к экономике), а идеология потом — при возможности. Этим объясняются успехи Ленина — менее гибкий подход привел бы к крушению коммунистического режима.
Бесполезно пытаться себе представить, что сказал бы о российской революции Маркс. Он мог бы сказать, что революция пожирает своих отцов. Точно так же бесполезно, но куда интереснее, размышлять о том, какая судьба постигла бы наследие Маркса, кабы не Ленин и советская революция. В начале XX века европейские социалисты ревизовали учение Маркса до неузнаваемости. Маркс к тому времени был уже бернштейнизован насмерть. Социалисты постепенно приспосабливались к капитализму, а капитализм — к требованиям современности. Угасание классовой борьбы возмещалось борьбою между народами. Позже капиталистическая система, выполнив, наконец, пророчество «Коммунистического Манифеста», двинулась по направлению к интернационализму и грозила узурпировать его, вырвав из рук коммунистов и тех социалистов, которые почили на националистических лаврах. Если бы это западное течение принесло и Россию в современный, лишенный феодальных пережитков капитализм, если бы Россия избежала ленинского партийного режима и развилась в конституционную монархию или либеральную республику, то Маркса, наверно, вспоминали бы, как лжепророка гибели мирового капитализма, а не как духовного дедушку страны, в которой имя его превратилось в бессмысленный эпитет. Или, быть может, Марксу пришлось бы обождать, пока партия, официально называющая себя марксистской, не пришла к власти в какой-нибудь большой отсталой стране, например, в Китае. Но и тут приходится задавать себе вопрос, не повлияло ли бы и на Китай иное политическое развитие России и неизбежно ли было появление знамени марксизма над колоннами китайских революционеров? Индия обрела независимость и двинулась по пути индустриальной революции без Маркса. В других странах Азии, Африки и Латинской Америки Маркс пользовался бы не большим признанием, чем Гегель, Бакунин, Прудон, Милль, Джефферсон, Зомбарт, Мадзини, Генри Джордж, Макс Бебер или Кейнс. У латиноамериканцев был свой Боливар. Местные идеи вдохновили революцию в Мексике, и она была произведена местными силами. Быть может, Ленин освободил Маркса от той завесы, которая скрывает многих оригинальных и плодотворных общественных мыслителей прошлого?