Горький смотрел на Ленина глазами романиста, а слушал его ухом драматурга. «Я ожидал, что Ленин не таков, — пишет Горький. — Мне чего-то не хватало в нем. Картавит и руки сунул куда-то под мышки, стоит фертом. И вообще, весь — как-то слишком прост, не чувствуется в нем ничего от «вождя».
«А этот лысый, картавый, плотный, крепкий человек, потирая одною рукою сократовский лоб, дергая другою мою руку, ласково поблескивая удивительно живыми глазами, тотчас же заговорил о недостатках книги «Мать»…»
До начала «драчки» Ленин повел Горького в отель «Империал» и помог зарегистрироваться. Придя в номер Горького, он пощупал постель — не сырые ли простыни.
Открытие съезда нашло Горького в «праздничном настроении» — он был среди своих. «Но праздновал я только до первого заседания, до споров о «порядке дня». Свирепость этих споров сразу охладила мои восторги и не столько тем, что я почувствовал, как резко расколота партия на реформаторов и революционеров, — это я знал с 1903 года, — а враждебным отношением реформаторов к В. И. Ленину».
Георгий Плеханов, Нестор партии, произнес первую речь. Говорил он, по замечанию Горького, «как законоучитель, уверенный, что его мысли неоспоримы, каждое слово драгоценно, так же как и пауза между словами». «Во время речи Г. В. Плеханова в первом заседании, на скамьях большевиков чаще других шевелился Ленин, то — расширяясь, точно ему становилось жарко, то съеживаясь, как бы от холода; засовывал пальцы куда-то под мышки себе, потирал подбородок, встряхивая светлой головой, и шептал что-то М. П. Томскому. А когда Плеханов заявил, что «ревизионистов в партии нет», Ленин согнулся, лысина его покраснела, плечи затряслись в беззвучном смехе…»
Выступал и Ю. Мартов, меньшевик. «Этот удивительно симпатичный человек, — пишет Горький, — говорил юношески пламенно, и казалось, что он особенно глубоко чувствует драму раскола, боль противоречий». «Раскол необходимо изжить, — умолял Мартов, — партия слишком слаба для того, чтобы разбиваться на двое». В конце речи «Мартов стал кричать против боевых дружин и вообще работы, направленной к подготовке вооруженного восстания».
«Но вот поспешно взошел на кафедру Владимир Ильич, картаво произнес «товарищи». Мне показалось, что он плохо говорит, но уже через минуту я, как и все, был «поглощен» его речью. Первый раз слышал я, что о сложнейших вопросах политики можно говорить так просто. Этот не пытался сочинять красивые фразы, а подавал каждое слово на ладони, изумительно легко обнажая его точный смысл».
«…каждый день съезда придает Владимиру Ильичу все новые и новые силы, делает его бодрее, уверенней, с каждым днем речи его звучат все более твердо и вся большевистская часть членов съезда настраивается решительнее, строже».
Единый съезд продолжался двадцать дней. Привел он к ужасающему расколу. (Большую часть средств для проведения съезда дал взаймы Джозеф Фелс, мылозаводчик из Филадельфии, филантроп и поборник единого налога. Долг был ему возвращен в 1923 г.)
Причин для разлада было немало. Накануне съезда Плеханов обвинил Ленина в том, что тот пытается захватить «дирижерскую палочку» — руководство партией. Эта «битва генералов», при участии Ленина, Мартова, Плеханова, Потресова, Аксельрода и Засулич, началась задолго до съезда и привела в выходу Ленина из редакционной коллегии газеты «Искра». Ни одна организация не может избежать противоречий, вызванных личным соперничеством. В самом деле, политика часто является лишь маской на лице честолюбия. У Ленина не было личного честолюбия — он был упрям. «Взгляни хорошенько на этого человека, — сказала Кларе Цеткин Роза Люксембург, указывая на Ленина на всемирном конгрессе II Интернационала в Штутгарте. — Это — Ленин. Обрати внимание на его упрямый, своевольный череп»{69}. «Роза Люксембург отличалась метким глазом художника», — добавляет Клара Цеткин.
Придя к какому-либо мнению, Ленин считал его непоколебимым и защищал его от человеческих доводов и перед лицом неопровержимых фактов, пока оно не заменялось новым взглядом, который Ленин защищал с той же убежденностью. Сомнения занимали мало места в умственном хозяйстве Ленина. Он сознательно не допускал их и избегал сомневающихся. В 1905 году он был горячим сторонником бойкота Государственной Думы и уговорил большевиков (но не меньшевиков) присоединиться к нему. В 1920 году он признал, что это было ошибкой{70}. В 1906 году он был столь же горячим сторонником большевистского участия в Думе. Эта перемена линии вызвала одно из самых яростных столкновений на Лондонском съезде 1907 г. Важнейшим вопросом в это время было поведение социалистических партий внутри Думы. Ленин отвергал меньшевистскую стратегию, позволявшую в некоторых случаях сотрудничать с несоциалистическими, либеральными буржуазными партиями. Он не хотел поддерживать центр даже в борьбе против правых реакционеров.