После продолжительных переговоров она согласилась уступить нам за десять шиллингов молодого кота Блэки, взяв с нас клятву, что мы будем хорошо его кормить и давать ему каждый день молоко. Мы переглянулись, но торжественно обещали. Артельщик сказал мне по-русски:
— Что ж, консервированного молока у нас хватит, ну а если он такой балованный, что привык только к свежему, то это уж его дело. Не покупать же нам для кота еще корову.
Блэки долго искали в кустах сирени, куда он забился от страха. Миссис Фергисон принесла для его перевозки парусиновый ридикюль, за который взяла еще один шиллинг. После веселой и шумной охоты, во время которой отчаянно защищавшийся Блэки поцарапал и покусал руки ученикам, он был водворен в ридикюль и положен на тележку с провизией.
К вечеру мы вернулись на судно. Чтобы Блэки не прыгнул со страху за борт, я запер его на первое время у себя в ванной; там ему было поставлено все, что полагается всякому порядочному коту: блюдечко с молоком, мелко накрошенное сырое мясо и ящик с песком.
Утром 13-го опять заштилело, и барометр слегка тронулся кверху. Мы начали готовиться к тому, чтобы сняться с якоря. К вечеру потянуло с норда. Мы немедленно снялись и, вступив под паруса, обогнули мыс Св. Екатерины и легли на курс, ведущий к выходу в океан. Ветер начал быстро свежеть и одновременно заходить к западу. Скоро пришлось лечь бейдевинд правого галса и из предосторожности убрать брамсели. К полуночи вышли на вид маяков французского берега, сделали поворот и легли бейдевинд левого галса. Ветер все свежел, но дул снова от зюйд-веста. К утру мы очутились опять у мыса Св. Екатерины и, добравшись до старого места стоянки, убрали паруса и отдали якорь.
(обратно)Атлантика
С полудня 17 сентября барометр снова тронулся кверху, и к вечеру потянул легкий остовый ветер.
Ветерок дул и после полуночи — верный признак того, что он устанавливается.
В четыре часа утра, с последним ударом склянки, раздалась команда:
— Пошел все наверх, с якоря сниматься!
Ребята забегали вокруг шпиля, заклоцал брашпиль, и цепной канат якоря начал втягиваться, как бы всасываться судном в клюз.
Минут через двадцать удар в носовой колокол возвестил «панер», то есть что якорь сейчас начнет отделяться от грунта.
— На фалы и шкоты! Марсели, брамсели и бом-брамсели ставить!
На палубе поднялась веселая суматоха. Не прошло и четверти часа, как на «Товарище» снова забелели паруса.
Еще несколько минут, еще несколько команд, — и корабль, послушный рулю и парусам, стал носом к выходу в море.
Первая вахта возилась на баке с якорем.
— Оставить пока под клюзом или крепить по-походному? — закричал с бака второй помощник.
— Крепите по-походному, — ответил я в рупор.
Начинавшийся ост передул все критические моментты: закат солнца, полночь и рассвет. Барометр продолжал подниматься.
Скоро обогнули мыс Св. Екатерины и, отойдя от английского берега, взяли курс в открытый океан.
По случаю субботы после обычной утренней приборки, чистки меди и крепления по-походному всего, что могло сдвинуться в качку, судовые работы были прекращены, и от вахтенного отделения требовалось только быть наготове и не уходить с палубы. Люди могли стирать, чинить белье и платье, читать или просто ничего не делать.
После полудня ветер отошел несколько к норду и, чуть посвежев, понес нас к выходу из канала.
В ночь с 19 на 20 сентября прошли Ушант и взяли курс на мыс Финистерре. На рассвете далеко вправо, почти у самого горизонта, заметили массу дымков. В подзорные трубы и бинокли рассмотрели несколько землечерпалок, барж и буксирных пароходов, в которых сразу же признали наш архангельский землечерпательный караван, направлявшийся в Черное море.
Наша новая радиостанция работала теперь великолепно, и мы немедленно вступили в оживленные переговоры. Эти переговоры тянулись еще долго после того, как мы потеряли друг друга из виду, и кончились теплыми взаимными пожеланиями удачи и счастливого плавания.
В Атлантическом океане ветер стал несколько тише, но не менял направления. И, растянув всю свою парусину, «Товарищ» двигался потихоньку к югу, делая от 2 до 4 миль в час и лениво раздвигая своим тупым, пологим носом густо-синюю океанскую воду. Барограф чертил ровную, слегка волнистую линию, не предвещавшую никаких перемен погоды.
Обычно бурный Бискайский залив не оправдывал на этот раз своей зловещей славы.
Трудно придумать более ужасное место, чем Бискайский залив во время вестовых штормов. Ограниченный большей частью обрывистыми, а с юга даже утесистыми берегами, он имеет вид громадной, совершенно открытой с запада подковы. Водяные горы Атлантики, несясь при вестовых и норд-вестовых ветрах от берегов Северной Америки и набираясь по пути все большей силы и ярости, с бешенством вкатываются в Бискайскую подкову и, ударяясь о берега, откатываются назад. Образуется невероятная толчея. Волны сшибаются, лезут друг на друга, встают и падают почти вертикально. Трудно описать, что делается в такое время с кораблем. Много судов проглотила «Бискайка», а уж сколько переломала и снесла корабельных шлюпок, мачт, пароходных труб, так и не сосчитать!