— Беру, ладно, только в последний раз!
— Ну и слава богу! Эх вы, теоретик!
И довольный Петр Иванович засмеялся.
— Кончайте бумаги! — обратился он к приказчику, ожидавшему с почтительной улыбкой, чем кончится спор начальства.
Василий Степанович подошел к барометру.
— Господи, еще упал… ну, будет шторм!
— И лучше, качать не будет с железом-то, — засмеялся Петр Иванович и вышел из кают-компании.
Багровым шаром уходило солнце в бурые, с золотыми краями облака.
По взморью шла длинными рядами мелкая зеленовато-желтая зыбь; в ней плескались и кувыркались белокрылые чайки. Ласточки низко пролетали над морем, рассекая воздух крепкими черными крыльями.
«Кама» снималась с якоря.
— Алла… Магомет… Али! — ревели тюрки-матросы, поднимая вручную тяжелый якорь.
— Чист якорь! — раздался с бака голос помощника командира.
— Закрепить по-походному! — ответил с мостика Василий Степанович.
— Малый вперед, — скомандовал он в машину. Винт завертелся, и шхуна медленно направилась в море, пробираясь между тесно стоящими судами.
На палубе кипела работа. Убрав якорь, матросы принялись закрывать брезентами и забивать клиньями грузовые люки, крепить шлюпки и другие переносные предметы, чтобы они не могли сдвинуться при качке.
Все работали серьезно, торопливо, и только изредка раздавался голос помощника командира.
Близилась полночь. Облака сгустились и поднялись над горизонтом, застлав все небо, но ожидаемая буря еще не наступала.
Шхуна быстро бежала на юг, вздрагивая от оборотов винта и слегка покачиваясь на мелкой отлогой зыби.
Каждый час капитан останавливал машину, чтобы измерить лотом глубину моря и достать со дна образчик грунта, который в этом месте характерно изменяется по мере приближения к опасному Чеченскому мысу.
Василии Степанович и его помощник оба стояли на мостике.
Первый караулил у компаса Полярную звезду, чтобы определить девиацию, второй смотрел в бинокль на горизонт.
Около получаса прошло в молчании.
— Не выходит, проклятая! — заговорил капитан. — Все небо замело облаками!
— Да теперь уж не выйдет, Василий Степанович! — отозвался помощник. — Уже не разъяснит! Вот что солнышко утром скажет?
— Вся надежда на лот да на последнюю поправку; прошлый рейс тоже с железом шли, большой разницы быть не может, и то я на всякий случай взял на полрумба мористее.
— Может, до шторма еще проскочим в Петровск, Василий Степанович!
— Едва ли… Продолжайте бросать лот каждый час, а с двух часов, когда начнем по расчету огибать Чечень, — так каждые полчаса.
Опять оба замолчали и застыли в своих позах — один устремил глаза в темное грозное небо, другой сквозь бинокль смотрел на мрачный, едва обозначавшийся горизонт.
Вдруг что-то зазвенело в воздухе, и слева, со стороны открытого моря, пронеслась холодная сырая струя ветра. Через минуту звон перешел в густой, басовый гул, и начался шторм. Запенились, загудели волны и одна за другой застучали в борт тяжело нагруженной шхуны.
— Все ли хорошо закреплено на палубе, Илья Федорович? — раздался в темноте голос капитана.
— Все! — ответил помощник. — Будьте покойны.
— Возьми еще полрумба на ветер, — скомандовал капитан рулевому.
— Эсст пол румбу на витур, — ответил рулевой, нагибаясь под обдавшей его с ног до головы волной.
Буря разыгралась нешуточная. Ветер колотил снастями о дрожащие под напором мачты. Волны вкатывались на палубу и клокотали, ударяясь в борта, не успевая стекать в открытые полупортики. Перегруженная железом шхуна не всплывала и «не отыгрывалась от волны», как говорят моряки, а только быстро и порывисто качалась из стороны в сторону, напоминая «ваньку-встаньку».
Положение шхуны становилось критическим. Буря относила ее все ближе к опасному чеченскому берегу.
Василий Степанович повернул судно против ветра и правил в открытое море.
Шхуну заливало волнами. Каждую минуту боялись, что они сорвут крышки грузовых люков, проникнут в трюм и затопят несчастное судно вместе с тяжелым и непосильным грузом.
Если бы часть груза была на палубе, его можно было бы, пожалуй, как-нибудь сбросить за борт и облегчить шхуну, но открывать люки и выгружать груз из трюма нечего было и думать.
Вдруг огромная волна перекатилась через всю палубу. Раздался страшный треск, крики… Сорванный с мостика катер грохнулся на машинный люк и разбил его вдребезги.
Волна вкатилась в кочегарку, залила топки котлов. Машина остановилась.
Теперь шхуна сделалась игрушкой волн. Ее повернуло бортом к ветру и, невыносимо качая, несло к далеко выдающимся в море чеченским мелям.