По этой же причине она настояла на покупке для дочери гладкого брючного костюма от Джерарда Дэрила из мягкой шерсти цвета древесного угля, блузки с воротником-шалью цвета нильской воды и узких черных мокасин от Гальяно. Она была непримирима в вопросе «скромного» макияжа и маникюра от Харви Ника.
Антония попыталась нерешительно протестовать, но потом сдалась. Теперь она удивлялась, насколько лучше чувствовала себя, будучи одетой «должным образом».
Она сказала об этом и получила в ответ кривую улыбку матери.
— Да, дорогая. Вряд ли нужна оксфордская степень, чтобы понять: когда ты одета должным образом, это поддерживает боевой дух. Правда, о степени я сказала не к месту? Ты не находишь?
Миссис Хант взглянула на часы, и ее брови поползли вверх.
— Уже почти восемь! Надо спешить, или мы опоздаем.
Антония встала, и внутри нее словно вспорхнула стая бабочек. Спустя полчаса она снова увидит Патрика. Патрик — животворная нить, связывающая ее с действительностью.
Недели, прошедшие со дня трагедии, она провела в бесконечном тумане. Голоса, лица и даже мысли — все доходило до нее издали, как будто она наблюдала за ними сквозь воду. Лишь в разговорах с Патриком мир приобретал глубину и материальность: цвета вновь обретали яркость, фотография становилась жизнью. Она цеплялась за мысль, что однажды, когда весь этот кошмар будет позади, у них еще появится шанс быть вместе.
Было ужасно, когда Патрик был недоступен в течение двух недель. Она убеждала себя, что даже лучше, что он пропал, что он упал в пропасть, как Майлз. Когда она звонила в дом на Уилтон Роуд, он не перезванивал. Сначала она беспокоилась, что он просто не хочет разговаривать с ней, но с недавних пор начала подозревать, что миссис Пасмор не передает ее сообщения.
Антония восприняла это как вещь совершенно объяснимую. В конце концов, она убила сына Дебры Пасмор.
В одном из наименее натянутых телефонных разговоров Патрик рассказывал Антонии, как он ездил подземкой до парка Сент Джеймс, чтобы добраться до Коронерского суда.
— Совершенно невероятный район, — заметил он. — Ты проходишь через причудливую торговую галерею образца сороковых, а там — как удар в лицо — новый Скотланд-Ярд. Чувствуешь себя преступником.
Он был прав, подумала она, когда они с матерью вышли из такси за несколько кварталов до кофейни, чтобы остаток пути пройти пешком, — Эвелин хотела подышать воздухом. Район был странным.
— Ни рыба ни мясо, — заявила ее мать.
Антония отнеслась к этому спокойно. Она становилась привычной к нереальности.
Было холодно для октября, и со вчерашнего дня подморозило. Они миновали уличный рынок с полудостроенными прилавками. Над ними мрачно колебались навесы от дождя. Потом — высокое сверкающее офисное здание со стеклянными лифтами, скользящими вверх и вниз, потом — прачечная самообслуживания, захудалая клиника планирования семьи и изящная маленькая георгианская терраса, кажущаяся крошечной среди огромных бетонных офисов, оставшихся от времен увлечения новейшими материалами.
«Майлз бы возненавидел все это, — подумала Антония. — Особенно клинику планирования семьи. Фу! — возмущался бы он, какие противные Кевин и Шерон!»
У нее было странное чувство, что она еще увидит его и сможет поговорить с ним об этом.
Они с матерью сидели в той итальянской кофейне, которую Патрик описал по телефону. Это было светлое, уютное прибежище для офисных работников, все в зеркалах и мерцающей зеленой плитке. В зале стояли красивые маленькие столики с мраморными столешницами. Снаружи, по Хорсферри Роуд, шумя, проезжали автобусы и такси. На тротуаре маленькое деревце оловянного цвета без листвы капало дождем на груду черных пластиковых мешков с мусором.
Внезапно у стола появился Патрик. Ее мать улыбнулась ему и назвала себя, потом безмятежно откланялась, чтобы найти здание суда и подождать их там.
Это было невероятно — вновь увидеться с ним. Она забыла свет в его глазах и их голубизну.
У него больше не было бинтов на лице и затылке, и теперь он выглядел так, словно получил легкий солнечный ожог с одной стороны, хотя она заметила, что его улыбка вышла немного кривоватой, словно ожог — или память о нем? — до сих пор причиняют ему боль. Его волосы были острижены очень коротко, возможно, чтобы избавиться от подпаленных кончиков, но его брови и ресницы больше не выглядели обгоревшими.