Олеся поймала себя на этой мысли и ужаснулась: она ревнует к Яну свою единственную подругу! Которую он даже не видел! От смущения у девушки слезы навернулись на глаза. Андрей, внимательно наблюдавший за ней, сразу всё понял: их девочка выросла! Влюбилась. И уже мучается, как настоящая женщина! Он деловито сказал, чтобы отвлечь её от глупых размышлений:
– Вот что, Леся, давай мы тебя командиром выберем? Будешь распоряжаться, что нам делать?
Посмотрел на Яна – тот ничего не заметил. Продолжал жадно осматриваться вокруг, всё ещё не веря, что это ему не снится.
– Тогда слушайте меня, – Олеся уже справилась с собой, для слабости не было времени, и потребовала: – Плетень наконец почините: я-то дыру как могла закрыла, да что для свиней какие-то палки!
– Что ты так носишься с этим плетнем? – недовольно пробурчал Андрей.
– Еще один! – подбоченилась Олеся. – И оба на язык бойкие, руки бы такими были!.. Раз командиром выбрали, подчиняйтесь, а то ведь я не посмотрю, что здоровые мужики, плетка в конюшне висит…
Андрей расхохотался, Ян недоуменно посмотрел на него: чуть что – и хохочет. Он всегда считал, что смешливость больше к лицу девушкам, но никак не мужчинам на четвертом десятке… А Олеся между тем продолжала:
– Плетень почините, возьмёте Мушку, косилку – и на дальний луг закончить люцерну!
– Там уже косить немного осталось…
– Да, и Чалого с собой возьмите. Совсем застоялся жеребец! Я – в лес, ненадолго, опят на жарёху наберу… И не забудьте, – крикнула она им вслед, – что вы на свадьбу приглашены!
Дыра в плетне оказалась-таки приличной… Андрей повёл Яна в сарай там лежали заготовленные с осени жерди – и попутно объяснял, где какой инструмент лежит.
– Ты, дядька Андрей, так всё показываешь, словно вот сейчас на коня сядешь и уедешь.
– Не сейчас, конечно. Ночь переночуем. За свадебным столом посидим. "Горько" покричим, на счастье молодых полюбуемся, а уж утром – в путь-дорогу!
Он грустно улыбнулся. Яну это показалось странным.
– Дядька Андрей, а ты сам, случайно, того… не любишь её?
Тот взглянул на хлопца как на несмышленыша.
– Любишь!.. Люблю. Только не так, как ты своим глупым умом напридумывал! Она же на моих руках выросла! Я её и люблю, как родную дочь… Впервые-то Олесю я увидел, когда мне только восемнадцать лет стукнуло. А твоей невесте – четыре… Григорий её тогда в Россию привёз. И вот помню, как сейчас: спрашиваю у этой крохи с огромными синими глазами: "Лесинька, тебе здесь нравится?" А она улыбнулась и отвечает: "Тутто бене!» То есть по-русски она понимала, но не говорила. Всё по-итальянски. Мол, очень хорошо. Мне и пришлось её родному языку учить. У Григория-то – заметил? – шило в заднице! Ни минуты на месте не сидел! Какое там – учить кого-то! Где терпения взять? Вот мы и поделили обязанности: он – брат, а я – отец и учитель. Правда, учить Лесю было сплошным удовольствием, на лету схватывала. С женой тебе повезло, можешь не сомневаться: в её красивой головке, как в хозяйском сундуке, столько знаний – на вас обоих хватит!..
Плетень они починили быстро. Андрей только похваливал Яна за ловкие руки.
– Теперь вижу, хлопец, не пропадёт с тобой моя дочка: и хватка есть, и желание работать! Вот сейчас ещё на косьбе попробую, а тогда и решу отдавать за тебя Олесю или нет?
Они вернулись к сараю. Андрей достал косу и стал её точить, а Яну наказал:
– Ты пока Мушку выводи. Станет кусаться, бей по зубам, не жалей!
Ян уже шёл к конюшне, как совсем рядом из леса донесся истошный девичий крик. Андрей, как был с косой в руках, помчался в ту сторону, крикнув на бегу Яну:
– Ружье возьми, в спальне над кроватью висит!
Глава двенадцатая
Катерина после смерти родителей часто корила себя за бессердечие. Дело было не в том, любила она или не любила своих "батькив", а в том, что не проявила должного интереса к их жизни. То есть ей казалось, что никакого интереса и не было… Даже смерть матери она истолковала по-своему: рано померла от тоски по мужу. Значит, крепко любила? А вдруг её что-то мучило? Почему никогда не рассказывала дочери о скрывавшемся в доме революционере?..