– В мужской монастырь, на гору Афон.
– Наши деньги… Разделим поровну, – заторопился Григорий.
– Не надо поровну. Я возьму немного, чтобы внести свою долю в монастырский кошт… Тебе они больше понадобятся!
Друзья бросились друг другу в объятия.
– Ну-ну, Грицко, – похлопал его по плечу Андрей, – когда-нибудь всему приходит конец… Я буду молиться за твою удачу!
Выехали они чуть рассвело, на телеге, запряженной Мушкой. У поворота на станицу спрыгнул с телеги и распрощался с ними Андрей. В последний момент он вдруг что-то вспомнил и подозвал к себе Яна. Полез под рубаху и снял с груди ладанку.
– Вот возьми, это Олесина. Она очень верила в её чудотворную силу, а в лес пошла и надеть забыла… Бери, – потребовал он, видя нерешительность Яна, – у меня ещё медальон с её локоном остался… Прощайте все, не поминайте лихом!
Он повернулся и, не оглядываясь, зашагал по дороге.
В станице уже все знали. Отец Светланы – Павел Семенчук – кинулся к Григорию с соболезнованиями. Бричка, на которой приехал священник, стояла в его дворе. Мужчины смахнули слезы и сразу приступили к деловому разговору.
Григорий ещё делал распоряжения по хозяйству, а маленькая хатенка Семенчуков уже наполнилась радостными детскими криками. Целая ватага ребятишек высыпала во двор и стала укладывать вещи на телегу. Отец слушал хозяина.
– …Гнедка из Новороссийска Алексей пригонит – он сейчас в порту амбалит. Не забудь забрать!
– Хлопчик едет с тобой?
– Только до большака, дальше ему в другую сторону…
У большака Ян спрыгнул с брички, Григорий стегнул Гнедка, и некоторое время спустя только взметнувшаяся дорожная пыль ещё напоминала о нем… Янек привычно забросил на плечи нехитрые пожитки и ступил на путь к своей заветной мечте.
– Янек! Янек! – вдруг услышал он позади далекий девичий голос.
Он недоуменно оглянулся – его догоняла… Светлана!
– Янек, – она запыхалась от бега и тяжело дышала. – Хоть и коротким путем бегла, а уж думала, не догоню… Визьми меня из собою у Москву!
– Зачем тебе Москва?
– Учителкой хочу буты.
– А папка-мамка тебя отпустили?
– Не-а… Я Ваньку просыла – ему щисть рокив – шоб батькам усе переказав.
– Глупая ты девчонка! У меня ж там ни друзей, ни родных – голову преклонить негде!.. А до Москвы, может, сто дней придется добираться!
– Так гуртом и веселей! Ага? А шо хутор? Из тоски задушитыся! Диты выросли! Я у их лета вже колыски качала, пускай и воны пороблють! Визьмешь, а?
– Что мне с тобой делать? – вздохнул Ян, хотя в глубине души был рад и правда, вдвоем веселее!
– Хорошо, только чтоб никаких слез и жалоб! Будешь хныкать, обратно отправлю! Поняла?
– Ага!
Глава пятнадцатая
Наташа Романова держала в руках фотографию девушки, едва достигшей возраста, позволявшего её так называть. В манере, с которой она облокотилась на тумбу в форме греческой колонны, ещё сквозило явное подражание взрослым женщинам, а губы едва сдерживали рвущийся наружу смех. На холсте позади неё виднелось море, сбоку – развалины Колизея, что, видимо, по задумке фотографа должно было напоминать отдых в Греции.
Фотопортрет, вне сомнения, удался. Девушка не успела – или не захотела? – выпрямиться и застыть, изобразив заученную улыбку; она – вся движение, вся – свежая, чистая юность. На обратной стороне снимка пометка фотографа: "Кн. Лиговская, 1915 год". "Кн." – значит княжна.
Три года назад, прогуливаясь по Петрограду – тогда Наташа ждала ребенка и врач посоветовал ей побольше гулять, – она проходила мимо дома, в витрине которого на первом этаже красовалась когда-то эта самая фотография. Теперь здесь не было никакой вывески (что-то вроде "ателье Самойлова"); дверь оказалась наглухо закрытой, и не было ничего, что указывало на присутствие за нею живого существа. Наташа для верности все же толкнула: заперто! Она разочарованно отошла прочь, как вдруг дверь отворилась, и, сверкнув стеклами пенсне, из неё выглянул какой-то старик.
– Барышня, что вы хотели? – сипло спросил он и, увидев живот, поправился: – Пардон, мадам!
– Может, я зря пришла, это было так давно… – замялась Наташа. – Видите ли, раньше здесь было фотоателье, и пять лет назад в витрине висела одна фотография…
Лицо старика осветила радостная улыбка.
– Ax, мадам, как я рад! – он галантно отступил в сторону, широко открывая перед нею дверь. – Сейчас никого не интересуют фотографии. Люди хотят есть, но я надеюсь, вы не пожалеете о своем приходе!.. В витрине висели лучшие мои работы! У меня не поднялась рука их уничтожить…
Старый фотограф – правда, пять лет назад он вовсе не выглядел стариком! – все говорил и говорил, словно вырвавшийся из камеры-одиночки пленник, между тем бросая мимолетные изучающие взгляды на её лицо.