Но оживали стрельбища.
Война
Уже шагала в крагах по стране
И убивала память о войне.
О той войне,
О первой,
Мировой,
Чтоб, развернувшись,
полыхнуть
второй
Вовнутрь сначала,
А потом вовне, —
И коммунистов ставили к стене.
А Хорст не ведал,
Стоя у станка,
Как страшно тяжела его рука.
Работа есть работа!
Без помех.
Патронный цех —
Как макаронный цех.
Сопел станок,
Плевок —
И на лоток
Срывалась пуля ростом с ноготок —
Праматерь всех
снарядов
и ракет.
И так шесть лет.
До двадцати трех лет.
Поток свинца
дробился
в ливень пуль,
Что ниспадет потом на Ливерпуль,
На Брест,
На Киев
В предрассветной мгле.
Еще ходили люди по земле,
Которых эти пули подсекут.
Еще безногим не был Гофман Курт.
Еще он сам,
Судьбу свою кляня,
Не падал ниц от встречного огня
И не входил в чужие города
С огнем в руках.
Он молод был тогда.
Он жизнь любил и лодку в два весла,
Что по волнам любимую несла.
Не Лотту,
нет,
А первую — Мари.
Он ей цветы альпийские дарил
И песни пел.
Он счастлив был в тот год,
Что он любим, что принят на завод.
А рядом с ним —
он помнит, как сейчас, —
Работал Ганс.
Неосторожный Ганс.
Он в цех входил и говорил при всех:
— Патронный цех —
Как похоронный цех.
Вставал к станку. А уходя домой,
Всегда шутил:
— Почище руки мой.
Свинец, он кровью пахнет
и дымком.
Он слыл в цеху опасным чудаком.
И был уволен.
Что ж, не повезло!
С тех пор дождей немало пронесло
По городам,
по каскам,
по полям,
С окопной глиной,
С кровью пополам,
За горизонт,
За сорок пятый год…
А он живет.
И ничего живет.
Сам за себя.
И стоит ли ему
Смотреть назад?
Не стоит. Ни к чему.
Он маленький, забытый человек.
Ведь все равно не излечить калек,
Ведь все равно убитых не поднять —
Ни тех друзей,
Ни собственную мать.
Так думал Хорст.
И ничего, привык.
И вот он — Ганс.
Старик! Почти старик.
Неужто Ганс,
Тот самый Ганс, из тех?..
— Патронный цех —
Как похоронный цех.
* * *
Они присели рядом на траву.
— Живой, старик?
— Как видишь сам, живу.
Шучу, как видишь,
Плачу иногда,
Такая жизнь. — Он сплюнул. —
А тогда?..
Тогда я был оформлен и обут
И — марш! — сюда,
На перегонный пункт
Между женой и фронтом.
Так что, друг,
Нашлась работа для свободных рук.
Курки — на взвод,
За локоть — рукава.
В крови Варшава.
Впереди Москва.
Прорыв. Успех!
Еще какой успех!
И я поверил, что превыше всех,
Что с нами бог
На пряжке у ремня…
Но встречный вал ответного огня
Бросал то в дрожь,
То в мерзлые бинты.
Я в плен попал.
И ничего! А ты?
Ты воевал
Иль так, из-за станка?
Хорст сигарету смял у каблука.
И по виску ладонью
Вдоль рубца:
— А я не сдался.
Дрался до конца! —
Как отрубил.
— Ну и дурак!
— А долг?
Солдатский долг?!
Ведь я бы тоже мог,
Как ты, — он встал, —
Отбросить автомат.
Но я не трус.
Я немец.
Я солдат.
Ганс побледнел, но не вскочил,
Не встал.
Он просто пули на руке катал.
Он просто слушал,
Глядя на закат,
Как эхо повторяло:
«Я солдат».