Жизнь прожить...

То флаг французский,
То британский флаг,
То польский флаг,
То чешский,
То норвежский…

Но дольше всех
Не гаснет на плечах
Багряный флаг
Страны моей Советской.
Он флаг победы.
Заревом своим
Он озарил и скорбь
И радость встречи.
И может быть, сейчас покрыла им
Моя землячка худенькие плечи.

И вот идет,
Печали не тая,
Моя тревога,
Боль моя и муза.
А может, это гданьская швея?
А может, это прачка из Тулузы?
Она идет,
Покинув свой уют,
Не о себе — о мире беспокоясь.
И памятники честь ей отдают.
И обелиски кланяются в пояс.
От всех фронтов,
От всех концлагерей,
От всех могил
От Волги до Ла-Манша.
И молча путь указывают ей
На Рейн,
На Рейн,
На огоньки реванша.

Они горят — запальные —
Во мгле
Преступного, как подлость,
Равнодушия —
У генералов на штабном столе
И в кабинетах королей оружия.
И где-то там, на Рейне,
Где-то там
Начальный выстрел зреет,
Нарастая…

Но Память не заходит к королям.
Она-то знает, женщина простая:
Что́ королям!
Им слезы не нужны,
Как шлак войны,
Как прочие отходы.
Встает заря с восточной стороны
И обещает добрую погоду.
Уже алеют облаков верхи.
И над Москвой
И над моей деревней.
Поют на Волге третьи петухи.
Вот-вот ударят первые на Рейне.
И ночь уйдет.

Пора бы спать.
Но Хорст
Еще не спит, не выключает плитки.
Еще немного, маленькая горсть —
Остаток пуль.
И голубые слитки
Лежат у ног,
Округлы, как язи,
И тяжелы, как мельничные гири.
Теперь — в постель.
Он пламя погасил.
Который час?
Без четверти четыре.
А ровно в шесть он должен встать.
Жена
К нему в рюкзак положит бутерброды.
Он так устал…
И в этот миг она
Вошла.
— Ты что? — И отшатнулся. — Кто ты?!

— Не узнаешь?
Я Память о войне. —
И запахнулась красным полушалком.
— Ты русская! Тогда зачем ко мне?
Я не был там.
— Но я и парижанка,
И чешка я…
Побудь в моих ночах.
Моей печалью и тревогой маясь.

Менялись флаги на ее плечах,
Черты лица и голоса менялись.
И лишь слеза — одна на всех.
Со дна
Людского немелеющего горя.
В ней боль одна.
И скорбь одна.
Она
Везде и всюду
Солона, как море.
Одна слеза.
И гнев из-под бровей
Один
В глазах,
             как исповедь,
                            открытых.

— Я мать тобой убитых сыновей.
Тобой убитых.
И тобой забытых. —
Одна слеза.
И блеск седин
Один,
Как блеск свинца
И пепельного снега.

— Ты слышишь,
Как гремит в моей груди
Твоим огнем
Разбуженное эхо?
Ты слышишь, Хорст?!

И грозно, как судья,
Свою,
В мозолях,
Занесла десницу.

— Так пусть войдет бессонница моя
В твои глаза
И опалит ресницы
Моей бедой
И гневом глаз моих.
А днем уснешь —
Она и днем разбудит!
— Но я же рядовой…
А рядовых,
Сама ты знаешь, за войну не судят.

— Нет, судят, Хорст!