Здесь сорнякам
надежное
убежище.
Здесь место тренировки для убийц.
И странно даже,
Что пустырь молчит.
Не полоснет вдруг
строчкой
пулеметной..
На безработном
Стрельбище
Стоит
Не уберменш,
А просто безработный.
Стоит без каски,
Сгорбившись слегка,
Не в сапогах,
А в стоптанных ботинках,
В его глазах полынная тоска.
Стоит один.
Стоит как на поминках
Своей шинельной юности.
Ему
Не двадцать три,
А далеко за сорок…
У ног полынь
В нетающем дыму,
И муравьи рассыпаны,
Как порох.
4
Он быстро
в комнату
вошел,
Насвистывая что-то.
И пули
высыпал
на стол.
И отшатнулась Лотта.
И тихо вскрикнула:
— Не смей! —
И выронила блюдце.
Стоит и смотрит,
Как на змей,
Не смея шевельнуться.
А муж насмешливо глядит,
Плеча ее касается.
— Они ручные, —
говорит, —
Не бойся, не кусаются.
Они, — он пулю взял, —
Смотри. —
Не дрогнула рука его. —
Железка, да?
А что внутри,
В рубашке обтекаемой? —
С ладони бросил на ладонь,
Потом схватил щипцами
И кверху клювом —
На огонь,
На газовое пламя.
Сощурил серые глаза
Прицельно,
Не мигая…
И вдруг —
свинцовая слеза.
Одна.
Потом другая.
Еще одна.
И в тот же миг
На плитке
стыли
липко.
И Герман Хорст,
Считая их,
Не мог сдержать улыбки.
Поражена
Жена.
И сын
Заерзал вдруг на стуле
И, подойдя к отцу, спросил:
— А разве плачут пули?
Споткнулась,
Дрогнула рука
В ветвистых
синих
жилах.
И тишина
До потолка
Все звуки обнажила,
Как будто в комнату тайком
Внесли на миг покойника.
Стучат,
Стучат,
Как молотком,
Часы у подоконника.
И пламя
сухо
шелестит
Упругим
синим
веером.
Отец молчит.
И мать молчит.
Молчат,
Молчат растерянно.
И только Лотта наконец
Сказала:
— Что ты, Руди!
Ведь это капает свинец,
А плачут только люди,
Когда им больно,
Мальчик мой,
Когда им очень трудно.
И встала к Герману спиной,
Лицом —
К стене посудной.
* * *
Уже давно, сойдя на нет,
Закат вдали разветрился,
И лунный свет,
Высокий свет
С наземным светом встретился.
И кто не спит,
Тот видит их
В подлунном полушарии
На москворецких мостовых,
На прикарпатских буровых,
В Брюсселе
И в Баварии,
В больших и малых городах,
На крышах улиц сельских,
В лугах альпийских
И в полях —
Простых
И Елисейских.
Весь правый бок Земли залит
Их маревом трепещущим.
И Хорст не спит.
Он говорит
Не о луне — о стрельбище.
О старом стрельбище.
Да-да!
Как о великом чуде.
— Я то открыл,
Что никогда
Не открывали люди,
Там, знаешь, —
Кладбище свинца.
А он
Не разлагается.
Там —
пули моего отца,
Его отца
И праотца.
Мои!
И сверстников моих.
Ты понимаешь, Лотта!
Представь себе,
Представь на миг:
Идет,
Идет пехота.
За взводом — взвод.
За взводом — взвод.
Идет.
За ротой — рота.
Из года в год.
Из года в год…
Ты представляешь, Лотта?
Полки,
Дивизии идут
С подсумками
и ранцами
Туда,
На стрельбище,
И бьют
С отмеренной дистанции
По всем мишеням,
По щитам,
Пока не врежут в яблочко…