Однако вернемся к тем годам, когда еще жив был отец. 20 августа 1833 г. из Торжка: «Машу не балуй»; 21 августа 1833 г. из Павловского: «Помнит ли меня Маша и нет ли у нее новых затей?»
Марии Александровне всю жизнь казалось, что она его ясно помнит. По утверждению ряда современников, она могла часами говорить о нем…
26 августа из Москвы: «Много говорили о тебе, о Машке» (с тещей Натальей Ивановной).
27 августа 1833 г. из Москвы: «Книги, взятые мною в дорогу, перебились и перетерлись в сундуке. От этого я так сердит сегодня, что не советую Машке капризничать и воевать с нянею: прибью».
Здесь слышны уже «назидательные» ноты в голосе «строгого» отца-воспитателя, который, конечно, баловал бы детей ничуть не меньше матери. Больно сознавать, что судьба не отпустила ему на это времени.
2 сентября из Нижнего Новгорода: «…что, если у тебя опять нарывы, что, если Машка больна?»
8 сентября из Казани: «Дорогой я видел годовую девочку, которая бегает на карачках, как котенок, и у которой уже два зубка». Как теперь сказали бы, Маша отставала в развитии, и отца это беспокоило.
8 октября из Болдина: «Слава богу, что ты здорова, что Машка и Сашка живы».
11 октября из Болдина: «Говорит ли Маша? ходит ли? что зубки?»
Видно, Наталья Николаевна отвечала, что дела не больно-то хороши и зубки не режутся, потому что в следующем письме 21 октября из Болдина отец ласково спрашивал: «Что-то моя беззубая Пускина? уж эти мне зубы!»
30 октября, все еще из Болдина, — уже знакомый мотив: «Машу целую и прошу меня помнить».
И, наконец, последнее болденское письмо 1833 г. (6 ноября): «Целую Машку, Сашку и тебя; благословляю тебя, Сашку и Машку, целую Машку и так далее, до семи раз».
Следующая семейная разлука выпала уже на весну — лето 1834 г., когда Наталья Николаевна с обоими детыми отправилась из Петербурга в Москву, Полотняный завод и Ярополец навестить родных. 15 апреля жена и дети уехали, а 17-го Александр Сергеевич посылает письмо им вдогонку: — «Что женка? каково ты едешь? что-то Сашка и Машка? Христос с вами! будьте живы и здоровы, и доезжайте скорее до Москвы».
19 апреля: «Что Машка? чай, куда рада, что может вволю воевать!». Это значит, что в Петербурге не давали шалить, а там, на свободе, позволяют.
На ту же тему 20 апреля: «…прошу не баловать ни Машку, ни Сашку». 28 апреля, узнав, что семейство благополучно добралось до Москвы: «Слава богу! ты приехала, ты и Маша здоровы».
18 мая (накануне двухлетия дочери): «Мой ангел! поздравляю тебя с Машиным рождением, целую тебя и ее».
3 июня: «…есть ли у Маши новые зубы? и каково перенесла она свои первые?»
Измученный денежными хлопотами, непреодолимыми трудностями с управлением имениями, Пушкин пишет жене 8 июня: «Вероятно, послушаюсь тебя и скоро откажусь от управления имения. Пускай они его коверкают как знают <…>, а мы Сашке и Машке постараемся оставить кусок хлеба». В какой-то мере так и получилось (все-таки много лет жена и дети получали доходы от изданий сочинений), но ценой жизни отца.
Летом 1834 г. Пушкин ждет не дождется, когда закончит в Петербурге неотложные дела и «сбежит» в Полотняный завод к своим. 30 июня он пишет: «Машке скажи, чтоб она не капризничала, не то я приеду и худо ей будет». Наталья Николаевна настаивает на скорейшем его приезде. Он просит потерпеть, пока заработает побольше: «Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать и что скажет Машка, а в особенности Сашка». Иначе говоря, сын — наследник, а дочь когда-нибудь выйдет замуж и не будет нуждаться в отцовском достоянии. Однако жизнь повернулась так, что Марии Александровне пришлось самой о себе заботиться…
В конце июля следует еще одна отцовская сентенция: «Целую Машу и заочно смеюсь ее затеям. Она умная девчонка, но я от нее покамест ума не требую, а требую здоровья».
Больше века спустя правнучка Пушкина рассказывала В. М. Русакову про старшую дочь поэта: «она была видная, стройная, очень эффектная женщина; при этом была умна»… Сын писателя Загоскина вспоминал о 25-летней Маше: «умные, выразительные глаза и простота в обращении привлекали к ней молодежь»…
Осенью 1834 г., заехав в Болдино в надежде «расписаться» и осуществить ряд давних замыслов, как уже дважды с ним в этих краях было, Пушкин места себе не находит в тревоге за жену и детей, которых опять оставил одних. Около 25 сентября он пишет: «…прошу, мой друг, быть осторожной, не прыгать, не падать, не становиться на колени перед Машей (ни даже на молитве)».