Но что представлял из себя мальчик? Каковы его первые склонности и запросы? В каком настроении прошла его юность: проникали его настроение сознание растущей силы и жажда деятельности или и она уже была омрачена раздвоением? Нет ответа на эти вопросы в тех скудных датах, которыми мы обладаем, — и в этом неведении мы следуем за юношей в университет — в город, где ему суждено было жить, действовать и умереть.
Он поступил на философский факультет берлинского университета осенью 1826 года. Около того же времени другой молодой берлинский студент, его будущий противник Людвиг Фейербах писал своему отцу: «Ни в одном университете нет такого всеобщего прилежания, такого стремления к чему-либо повыше, чем обыкновенные студенческие интересы, такой жадности к науке, такого покоя и тишины, как здесь. Другие университеты — поистине кабачки в сравнении с этим домом труда». Дошедшее до нас студенческое свидетельство Штирнера показывает, что он сделал надлежащий выбор в той плеяде блестящих имен, которыми гордился берлинский университет. Он слушал в первом семестре всеобщую географию у ее создателя, Карла Риттера, этику у Шлейермахера, философию религии у Гегеля, громадное влияние которого было нераздельно; в дальнейшем к его лекциям по истории философии, психологии и антропологии присоединилась история церкви у Леандера, известного противника Штрауса, и другие богословские дисциплины у Маргейнеке, ортодокса гегелианской «правой». После первого курса он уехал из Берлина, провел один семестр в Эрлангене, потом три с половиною года был вне университета; в краткой латинской автобиографии, поданной им при прошении об испытании, он говорит, что в это время совершил большое путешествие по Германии. В 1829 году он поступил в кенигсбергский университет, но семейные обстоятельства, — они остались для нас неизвестными — опять прервали его университетскую жизнь. Та же автобиография сообщает, что он и в эти время «не оставил своих философских и филологических работ». На филологию, особенно классическую, он обратил главное внимание и в берлинском университете, студентом которого он снова сделался осенью 1832 года; теперь он слушал здесь курс о Проперцие у знаменитого Лахмана, о республике Платона у Бека, об Аристотеле у гегелианца Михелета; он собирался слушать еще Раумера и Тренделенбурга, но так как он решил держать не докторский экзамен при университете, а государственное испытание на звание учителя, то он покончил с своей университетской жизнью.
Учительский экзамен включал также письменные работы, из коих одна, «О школьных законах», достойна внимания биографа. Здесь мы впервые встречаемся с самостоятельными взглядами мыслителя, в которых кой-что уже знаменательно для его будущего мировоззрения.
Исходя из общего представления о законе, молодой кандидат говорит: «В законе нет случайности, нет произвола: он основан на природе предмета, для которого предназначен, и в ней воплощен. Ибо все сущее — в мире явлений или мире духа, — представляясь в том или ином виде простым, есть в тоже время нечто, полное содержания и — благодаря элементам, на которые оно распадается — также нечто многообразно сложное». Сведение этого многообразия к единству есть закон. Нет закона, данного предмету извне: «И законы тяжести суть раскрытие содержания понятия тяжести». И законы школы суть лишь раскрытие содержания понятия ученика. Анализ этого понятия и составляет содержание работы: формулировать самые законы автор не берется. Понятие ученика исследуется строго индуктивно; за периодом детства — стадии обособленности чистого «бытия для себя» следует возникновение Я, самосознания и отличения от, других Я, общения с ними и развития своего Я посредством этого общения и учения; дитя становится учеником: период рассудка, когда учитель представляется ему образцом совершенства. В университетской жизни стадия рассудка сменяется стадией разума. «Вместо учителя пред Я предстает сама наука в ее чистом виде, и область ее — свобода». Мыслью о самодельной личности проникнута вся работа; искорками сверкают в ней те мысли, которые разрослись впоследствии в яркое пламя нового мировоззрения.