Учительский экзамен сошел не важно. Сведения кандидата по истории, богословии, географии были хороши, пробные уроки — они свелись к лекциям — удались вполне, но в математике и истории философии он оказался слаб; древние языки удовлетворили экзаменаторов посредственно. За Штирнером признали условное право преподавания. Он занимался полтора года бесплатно в средних классах реального училища, пытался получить казенное место, но ему ответили отказом. Трудно сказать, чем он жил в это время. Его отчим умер, мать уже несколько лет страдала душевной болезнью. Очевидно, однако, обстоятельства его позволили ему сделать решительный шаг, достойный внимания его биографа: в конце 1837 года он женился на молодой девушке — и кажется, был счастлив; но не прошло и года, как его жена умерла от родов; ребенок скоро умер. Еще несколько лет — почти вплоть до своего второго брака— Штирнер жил у родных своей первой жены. С конца тридцатых годов он имел постоянное занятие: он был учителем немецкого языка и словесности в частной женской гимназии вплоть до 1844 года и был в очень хороших отношениях как с начальницами этого учебного заведения, девицами Цепп, так и с своими ученицами. Его неожиданная отставка поразила всех: с ее причинами и обстоятельствами, ее сопровождавшими, мы познакомимся ниже.
Здесь мы расстаемся с учителем Иоганом Каспаром Шмидтом, чтобы обратиться к Максу Штирнеру. Мы не много узнали о его внутренней жизни за годы учения и первых попытках самостоятельной жизни; ни одного живого голоса из этой эпохи не дошло, до нас; до сих пор говорили не люди, а сухие факты. Лишь в начале сороковых годов мы встречаем Штирнера в кругу людей, донесших до нас живые воспоминания о нем и сообщающих теплоту и некоторую определенность его безгласной фигуре. И кружок этих людей заслуживает внимания не только-потому, что они были в течение ряда лет приятелями Штирнера, не только потому, что в этой обстановке окрепла его заветная творческая мысль, но и сам по себе.
Это не был обычный немецкий ферейн с уставом, председателем и правлением, а просто компания свободных людей, сходившаяся по вечерам в одном трактирчике и обсуждавшая на досуге всевозможные вопросы, теоретические и политические. Взгляды их были довольно разнообразны, общего у них было одно: недовольство общественным строем и желание так или иначе попытать свои силы в борьбе с ним. Эта — очевидно, самая крайняя — левая тогдашнего духовного движения носила название «вольницы» (die Freien) — и под этой кличкой получила некоторую известность в смутной истории до-мартовского времени в Германии. С внешней стороны состав кружка трудно назвать разнообразным; это была богема — по преимуществу литераторы, студенты, все люди молодые, дет от двадцати до тридцати. Центром кружка, собиравшегося неизменно в трактирчике Гиппеля, был Бруно Бауэр, только что-лишенный за вольнодумство звания приват-доцента в боннском университете. Блестящая самозащита знаменитого критика Библии и представителя гегелианской левой наделала много шума, но не возвратила ему покровительства министра Альтенштейна и права преподавания. Он жил в Берлине и готовился к дальнейшей борьбе вместе с своим братом Эдгаром, также принадлежавшим к кружку и выступившим в литературе с защитой брата. Раньше братья работали в «Hallische Jahrbücher» Арнольда Руге, затем выступили с своей «Litteratur-Zeitung». С несравнимым пылом и блеском велась здесь борьба за «абсолютную эмансипацию» личности, не покидающей, однако, пределов «чистой человечности». Врагом признавалась «масса»; в этой неопределенной величине совмещались для «критической критики» все стремления, враждебные духу, все «отдельные формы тупости и зависимости». В понятие «массы» входили для «критической критики» не только радикальные политические запросы либерализма начала-сороковых годов, но также недавно зародившееся социальное движение, в коммунистических требованиях которого она усматривала величайшую опасность для «самосознания» и свободы личности. Ответ не заставил ждать: в 1845 г. появился памфлет Маркса и Энгельса «Die heilige Familie oder Kritik der kritischen Kritik, gegen Bruno Bauer und Consorten». Ниже мы увидим, что эта полемика вышла из недр «вольницы», частными гостями которой были автор «Капитала» и его друг.