Свобода печати была не велика в эту пору в Германии, и цензура конфисковала выпущенную книгу. Правда, много экземпляров в, это время ходило уже по рукам; но и запрещение длилось не долго: через несколько дней министерство решило, что книга Штирнера слишком нелепа, чтобы быть опасной.
Шум, произведенный книгой, можно без преувеличения назвать громадным. Особенно набросилась на книгу молодежь. Но отношение читателей, как и следовало ожидать, было весьма разнообразно, хотя все сходились в одном: считали они произведение гениальным или бессмысленным, — все чувствовали в авторе нечто значительное. Проще всего была, конечно, отношение тех, кто привык видеть в понятиях права, долга, морали нечто незыблемое, неподлежащее человеческой критике; для них автор просто был advocatus diaboli. Другие, для которых в этих понятиях не было ничего извечного, но всетаки коренились основы человеческой деятельности, пытались видеть в книге Штирнера насмешку над другими и над собой. Свободомыслящие были смущены: книга нападала на их воззрения с такою же силой, с какой отрицала традиционную систему их врагов. Ближайший кружок автора был затронут наиболее чувствительным образом: у «критической критики» было достаточно дерзновения, чтобы признать себя чем угодно, — но не отсталой. Бруно Бауэр был раздражен, но никогда не отвечал Штирнеру; извне их отношения не изменились.
Газетных отзывов почти не было. Журналы не знали, что сказать о книге; один журнал видел в ней то выражение «бессмысленного разочарования, какое мы видим также в современном балете», то «дифирамбический вздох прекрасной души, утомленной однообразием филистерского существования, истории и общеполезной работы».
Незначительна была заметка знаменитой Беттины фон-Арним, любопытный отзыв дал в «Revue des deux Mondes» 1847 года Сен-Рене-Тайландье; это горячий панегирик, не во всем обличающий глубокое понимание книги, но показывающий полное сознание ее решающего философского значения. Цеховая философия, конечно, не обратила на книгу Штирнера внимания; тем живее интересовалась ею «критическая» философия. «Официально» от ее имени возражал Шелига. Бруно Бауэр никогда в своих произведениях даже не упоминал имени Штирнера; к тому же в эти годы он уже обратился от «суверенной, абсолютной критики» к историческим работам. Наоборот, Фейербах вступил со Штирнером в полемику, о которой идет речь ниже.
Социалисты выставили неудачного полемиста для ответа Штирнеру. О их точки зрения ему отвечал Моисей Гесс, деятельный поборник коммунизма, подобно Штирнеру бывший сотрудник «Rheinische Zeitung» молодого К. Маркса, участник знаменитых «Einundzwanzig Bogen aus der Schweiz» Гервега. Его брошюра «Die letzten Philosophen» направлена против Бруно Бауэра и Штирнера.
Странным могло бы казаться молчание более крупных представителей социализма, учение которых получало в лице Штирнера такого серьезного «ревизиониста», и которые как раз в это время располагали столь выдающимися полемическими силами. Оказывается, однако, что Маркс и Энгельс вскоре по выходе книги Штирнера отозвались на нее обширной работой «О последышах гегелианства»; но сам Энгельс не мог сказать биографу Штирнера, почему эта работа не появилась до сих пор. Арнольд Руге, прочитав «Der Einzige und sein Eigenthum» пришел в восторг, называл труд Штирнера «единственной немецкой философской книгой, которую можно читать»; но затем так же восторгался критической статьей молодого Куно-Фишера, направленной против Штирнера, и, наконец, опять возвратился к признанию этого «смелого утреннего призыва в лагере сонных теоретиков».
На критические статьи, вызванные его книгой, Штирнер отвечал дважды. Первое возражение — статья «Recensenten Stirner’s» в «Wigand’s Vierteljahresschrift» за 1845 г. — направлено против критических замечаний Шелиги, Гесса и Фейербаха.
Отношение Людвига Фейербаха к книге, наносившей ему жесточайшие удары, можно назвать двойственным. Он не хотел признать себя побежденным, но он понял, с какой умственной силой имеет дело. «Это в высшей степени остроумное и гениальное произведение — писал он брату в конце 1844 года: истина эгоизма, — но эксцентрически, односторонне, неправильно формулированная — за него. Его полемика против антропологии — главным образом, против меня — покоится на сплошном непонимании или легкомыслии. Он прав во всем, кроме одного: по существу его возражения меня не касаются. Во всяком случае, это самый гениальный и самый свободный писатель, какого я только знал». Фейербах предполагал даже обратиться к своему противнику с открытым письмом; от черновой этого не напечатанного обращения сохранилось только ядовитое начало, не лишенное своеобразного интереса: «Невыразимо» и «несравненно», любезнейший эгоист! Как все ваше произведение, так в особенности суждения обо мне поистине «невыразимы» и в своем роде «единственны». Правда, при всем своеобразии этих суждений, я давно их предвидел и говорил своим друзьям: будет время — и меня до такой степени не будут понимать, что меня, былого «страстного и фанатического» врага христианства, назовут еще его апологетом. Но то, что это произошло так скоро, — должен сознаться, всетаки изумило меня. Это действительно так же «единственно» и «несравненно», как вы сами. Как ни мало у меня времени и охоты опровергать суждения, имеющие отношение не ко мне, а разве к моей тени, я, однако, сделаю исключение для «Единственного». Однако, кроме мало значительных замечаний в «Объяснениях и добавлениях» к своей «Сущности христианства», Фейербах ничем не ответил Штирнеру. К этим «Объяснениям» и обращался в своей ответной статье Штирнер. Вторая его статья была обращена против «Moderne Sophisten» — статьи в «Leipziger Revue», подписанной Куно-Фишером. Известный ныне гейдельбергский профессор был тогда двадцатилетним студентом и, как подобает литературному дебютанту, был очень задорен в своих полемических приемах. Он называл Штирнера «пиетистом эгоизма», а его учение — «догматическим самодурством». Ответ Штирнера написан также с задором, что вызывает даже подозрение, что ответ этот — он подписан псевдонимом — написан не им.