Отношения супругов становились все хуже; было очевидно, что для этих людей, самостоятельных по натуре, нет смысла в ненужном сожительстве. В конце 1848 года — после трехлетней совместной жизни — они развелись. Штирнер остался в Берлине; Мария Дэнгардт уехала в Лондон. Судьба ее любопытна. Она явилась сюда с хорошими рекомендациями, при помощи которых получила занятия, обеспечившие ей безбедную жизнь. Она давала уроки немецкого языка и была любимицей колонии эмигрантов; мы упоминали уже о том, что такие люди, как Луи Блан, Фрейлиграт, Герцен часто и охотно бывали у нее. Самостоятельная и интеллигентная, она привлекала этих выдающихся людей. В Лондоне она попыталась, вероятно в первый и последний раз, выступить в литературе: в берлинской «Zeitungshalle» в 1847 году появился ряд ее писем из Англии, о которых мы уже упоминали. В 1852 году она присоединилась к небольшой группе эмигрантов, отправлявшихся в погоню за счастьем в Австралию. Здесь в Мельбурне она прожила около двадцати лет; как ни мало известно об этом периоде ее жизни, несомненно, что здесь она испила чашу бедствий до дна. Она нищенствовала, была прачкой, вышла замуж за рабочего и, наконец, попала в руки к католическим миссионерам. Получив по смерти своей сестры наследство, она в 1870 или 1871 году возвратилась в Лондон набожной католичкой. «Здесь — говорит биограф Штирнера — неподалеку от громадного города живет она и теперь: восьмидесятилетняя суеверная старуха, спасающая душу религиозными брошюрками, она думает только об искуплении и раскаивается в грехах, существующих лишь в воображении ее фанатизма, но никогда ею не совершенных. В общем, однако, ее мысль здорова и свежа, и она в силах еще от времени до времени совершать поездки в город по своим несложным делам: поразительный пример, как мало значит любовь к свободе, подсказанная преходящим увлечением и не питаемая ежечасно внутренней необходимостью «глубочайшей душевной потребностью».
Лишь тот, кто пытался по немногим литературным данным и скудным воспоминаниям современников воссоздать неуловимый образ и проследить судьбу исторического деятеля, и унывал и доходил до отчаяния в этой трудной работе, может понять чувства, охватившие биографа Штирнера, когда уже по окончании своих многолетних, самоотверженных и сравнительно очень мало успешных поисков он вдруг в начале 1897 года узнал, что Мария Дэнгардт жива и живет в Лондоне. «Так чувствует себя золотоискатель, до сих пор находивший лишь зернышки и вдруг наткнувшийся на богатейшую жилу», — говорит он. Не теряя времени, он бросился в Лондон. Он не обманывал себя: он знал, что наткнется на серьезные трудности;, но, конечно, он не думал, что возвратится из своей поездки почти без всяких результатов. Однако неожиданное случилось: вдова Макса Штирнера хотела одного: забыть о его существовании, — и наотрез отказалась видеть его биографа. Она выразила только удивление, что ее призывают в свидетельницы о жизни человека, которого она никогда не любила и не уважала. Все настояния были тщетны. Тогда Макай еще раз обратился к ней с письмом. Он изложил, как много работал и как мало успел; он уверял, что при всей любви и преклонении пред Штирнером, он совсем не намерен прикрашивать его личность во что бы то ни стало, что главное для него — истина; он указывал, как она много могла бы принести пользы, не вредя решительно никому. Наконец, он просил в крайнем случае дать хоть письменный ответ на ряд вопросов. На это она согласилась и на некоторые вопросы дала краткие ответы, поражающие в общем недоброжелательством к покойному мужу. Ее сообщение заканчивалось следующими словами: «Мария Шмидт торжественно заявляет, что решительно прекращает всякую переписку по этому предмету и поручила возвращать обратно все соответственные письма. Она больна и готовится к смерти». С тех прошло около десяти лет: ее уж, верно, нет в живых. Биограф Штирнера находит, что из новых изданий книги Штирнера должно быть по справедливости навсегда устранено знаменитое посвящение: Meinem Liebchen Marie Dähnhardt. Любила и уважала она Штирнера или нет, одно для Макая во всяком случае несомненно: она его никогда не понимала.
Нет нужды изображать тяжелое настроение Штирнера после отъезда жены; о нем может дать надлежащее представление та тьма неизвестности, которая отныне окутывает его существование; лишь изредка мы узнаем какие-либо мелочи — и в них нет ничего утешительного. Он почти не видится с знакомыми, редко выходит; никто не знает, чем он живет. Мы можем только проследить ряд его квартир, которые он меняет в отдаленных кварталах Берлина. Ему еще нет сорока лет, но жизнь его похожа на агонию.