Глубокий тяжёлый вздох.
- Да ничего особенного, - хмуро говорил Рома. – Задержался в мастерской, потому что эта свинота, Митрофанов, оставил своего джипа. А вы ж знаете, какой он, Митрофанов-то! Бабок сверху кинул больше положенного и сказал, чтобы к утру всё пело и плясало. Ну, вот, пришлось зависнуть в боксе. К двум ночи сделал машину Митрохи. Думаю, чего спать-то уже ложиться? Да и сна ни в одном шару. Вот и сделал этому Пташкину его Мерс. Всё.
- И кто может это подтвердить? – спросил Севрюгов.
- Кто, кто… Никто! Машина Митрофанова подтвердит, которая перестала пердеть на каждом повороте!
- А из живых кто-нибудь видел тебя, кроме машин? Жаль, конечно, но джип у Митрофанова не говорит, какой бы он навороченный ни был, - сказал Севрюгов.
Наступила тяжёлая пауза. Пташкин слышал даже сквозь шипение плёнки, как Рома тяжело сопит.
- Никто, - наконец, сказал он.
- Отлично, - сказал Севрюгов. – Слышь, Рома, а я Пташкину знаешь, чё сказал? Что в этом болоте найти его жену или… того, кто причастен к её пропаже, проще простого. И не ошибся, представляешь?
Севрюгов шепнул Пташкину:
- Уже скоро, - и показал большой палец.
Василий не разделял его веселья. Он с нетерпением слушал, а внутренности накручивались на металлический холодный стержень.
- Это вы о чём? – спросил Рома.
- Да о том…
Послышался громкий хлопок - это завибрировала крышка стола, на которую опустил ладони следователь.
- … что первый подозреваемый у меня уже есть!
- Бред! Полный бред! – завизжал Роман Лапкин. – Не докажете! Ничего не докажете!
Севрюгов подождал, пока истерика закончится и заговорил ледяным, ровным голосом:
- Мне не нужно ничего доказывать, Лапкин. Ты ещё не понял этого? Ты дрожишь при виде Митрофанова, а он мне налоги платил, когда ты ещё с пиструком своим игрался, который, кстати, с того времени так и не увеличился. Ну, ладно, это же не преступление. А, вот, врать мне – это очень преступно! Слышь, Рома, да я завтра приду в твой бокс с обыском и найду там кило гашишного масла и орудие убийства Маши Пташкиной!
Василий посмотрел в ужасе на Севрюгова. Тот опять хихикнул, показывая жестами, что вешает лапшу на уши бедному Роме.
- Такой ссыкун, господи! – шепнул Пташкину Александр Анатольевич.
- Её уб-били? – спросил Лапкин, и его голос превратился в писк полевой мыши.
- О, тебе стало интересно? – не унимался Севрюгов, пожирая Рому голосом и словами. – Жду от вас правды, молодой человек, иначе в интересах следствия смогу наведаться в вашу мастерскую… хм… да можно и в ближайшее время, его у меня достаточно! Пара пакетов гашиша… О! Точно, спасибо, тебе, господи, за эту мысль! У меня тут три глухаря есть… Так…
Шелест бумаги, громкий хлопок.
- Гля, плей бой, какие толстые делишки. Смари! – шелест бумаги. – Кража из дома Павловых. У нашего депутатика пропали бронзовые статуэтки, ой, ой, ой… Так… вот ещё… У Каца своровали дорогие часы, когда он был на пробежке и оставил их… ну, не важно… часики мы тоже можем найти у тебя в боксе. А потом и бронзовые фигуры повесить. Кто их будет с тебя требовать-то? Слямзил, продал, все дела. Поедешь изучать северных оленей, лет десять – минимум! Помнишь, песню?
И Севрюгов в записи запел:
- Неси меня, олень, в свою страну оленью! Умчи меня олень…
- Да, хватит! – взорвался Рома. – Хватит, ничего я не крал, вы же знаете! И Пташкину звонил потому, что хотел покатать на его Мерседесе девчонку! Покатать, ясно? Никого я не видел, никакую Машу! Никакую! Никакую!
- А что за девчонка?
- Левая, - Рома тяжело дышал. – С города, лохушка. Трахнул и разбежались. И ваша Маша… Не видел я её в тот вечер!
Лапкин почти зарычал – так много было в его словах ненависти.
- А чего это ты такой злой становишься, когда про Машу вспоминаешь? А?
Молчание.