ой. Как видишь, от пятерых сыновей больше проку. — Они сидели на поваленном дереве, и Элиаш хотел думать исключительно о сегодняшней операции, но опрометчиво глянул на Витольда — и началось. Боже праведный, пусть этот Витольд здравствует сто лет, ему это полагается по справедливости, нельзя ли устроить так, чтобы он сейчас сидел чуть подальше? Он сидит и с неживыми ведет беседу, по глазам видно. А к чему перед серьезной операцией смерть вызывать? И почему я непременно должен делать то же, что и он? И вот уже мысли Элиаша не в Топольчу мчатся, а совсем в другую сторону. Прячутся среди деревьев, гаснут в душной землянке. Немедленно прибыл прыщавый Хаим Гебель, уж он всегда первый, когда такая встреча наклевывается. Пришел Адам Кот, который лучше всех разводит бездымные костры. Пришел Мендель Каменяж, который якобы и силой не обделен, и речист, и самоуверен, только сегодня этим Элиаша не проведешь. Почему не пришел Абельбаум? Он живой, в отряде «Федора» и не обязан являться по первому же зову. Ша, Хаим, никто тебя не упрекает, что не бежал, хотя была еще какая-то возможность бежать. Видимо, тебе уже вполне хватило этого костра, печеной картошки и стояния на коленях у сосны для безмолвных бесед со своими близкими. Кто не убегает, тот возвращается к своим. И ты вернулся. Пожалуйста, теперь можешь шептаться со своими до бесконечности. Только Абрам лучше с костром управлялся, чем с пистолетом. Ах, какой громадный пистолет, дважды бабахнул, а больше не пожелал. Все-таки дважды, именно столько и требовалось, чтобы Мендель успел из землянки выбраться. Славно живется в землянке, но умирать лучше под открытым небом, под ароматной сосной, в раскидистом папоротнике. — Ну-ну, не распускай язык. Зачем вообще умирать? — сетует Мендель, нервничает Мендель и пытается напомнить Элиашу, что было на столе в последнюю праздничную субботу перед войной, то есть в те времена, когда Роза, жена Менделя, более всего на свете боялась соседскую собаку. — Ша, Мендель, не вспоминай… — Об этом страхе? — Ох, Мендель, ты даже теперь шутишь, даже в такой серьезный момент? Не вспоминай праздничного стола… — Должен, ведь такое не забывается… — Даже там, где ты теперь? — Особенно тут, где я теперь. Дадут ли мне тут такую рыбу? Или такое печенье, которое пахнет Цейлоном, Индией, Явой и Суматрой, то есть первосортной корицей? Тут ждет меня манна небесная и, возможно, полное отпущение грехов. Сам посуди, стоило ли взбираться по самой высокой лестнице, чтобы получить нечто подобное? — Мендель-Мендель, насчет манны небесной не беспокойся, но со своим острым языком на полное отпущение грехов не очень-то надейся. А Мендель улыбается, уже молча, но в иронической улыбке себе не отказывает. Витольд и Элиаш сидят на упавшем дереве. Неподалеку остановился «Ястреб», стряхнул снег с зеленой каскетки. Эту шапку сшила ему Агнешка. Попросила непременно ходить в ней на все задания, и «Ястреб» ходит, и пуля его не берет. — Элиаш, что с тобой? — кипятится Витольд. — Ничего… — Третий раз к тебе обращаюсь, а ты не слышишь… — А что слушать?.. — Говорю, что своими глазами видел летящих аистов… — Зимой — аистов? Да еще в снегопад? — Видел, — упрямо твердит Витольд. Элиаш начинает смеяться, а едва повеселев, спохватывается: — Правильно, Витольд, ты их видел. Добрая примета перед таким делом, аисты приносят счастье. — «Гром» передал один взвод «Куцему», и одним взводом они пошли на засаду. Снега подвалило. Мало радости от этого снега, ведь взвод оставлял следы, но была надежда, что снегопад скоро не кончится и следы исчезнут. А Элиаш снова рядом с Витольдом. В душу бы ему заглянуть, думал он, присматриваясь к товарищу с возрастающим беспокойством, — хоть бы на секундочку заглянуть. Пожалуй, дал маху, шепнул бы «Куцему» — и Витольда оставили бы на базе. У него такой вид, словно понятия не имеет, куда идем и зачем идем. Смотрит и, кажется, даже снега под ногами не видит. — Витольд, как себя чувствуешь? — Лучше некуда. — Но все потные лбы отерли и вздохнули с облегчением, когда «Куцый» передал по цепочке, что они почти на месте. Теперь можно немного отдохнуть, выкурить сигарету, проверить оружие, чистого снега наглотаться. — Врежем им сегодня, так что черной кровью испоганят нам белый снежок, — сказал Элиаш, а Витольд — ни слова. Скверно. Грустные речи еще полбеды, а грустное молчание уже шаг к могиле… разные мысли роились в голове Элиаша, одна хуже другой, и все, вместе взятые, гремели набатом — скверно. С мертвыми разговоры? Что поделаешь! Иногда и такое найдет на человека. Но чтобы зимним утром аисты мерещились? С парнем не того, и пусть мне в лицо плюнет, я все-таки доложу «Куцему» и даже «Грому», что он не того, и пусть парня отправят подлечиться в деревню. Посидит у теплой печки, среди добрых людей, и оттает. Порой и за несколько дней дурная кровь от сердца отходит… Разделившись на две группы, партизаны притаились по обе стороны не слишком широкой дороги, на которой белым-бело и ни следа колес. Немцы утром тут проезжали, у «Грома» была хорошо поставлена разведка. Сразу после завтрака девушка с лесной заимки доставила донесение, что в Топольчу выехали два грузовика с жандармами. Раз поехали, значит, вернутся. Всегда берут направление на Щебжешин, а оттуда поворачивают на Замостье… — Послушай, Витек, когда я прибился к «Грому» и меня приняли в отряд, то громадную силу ощутил в каждом своем пальце, а немного погодя впал в отчаянье. Странно? Не очень, ведь легче позволить себя убить, чем самому убивать. К собственной смерти привыкать нет нужды. А с необходимостью убивать дело обстоит иначе. Берешь на мушку, нажимаешь на спусковой крючок — и готово. И даже не знаешь, кем был тот человек. Может, не самый плохой? — Тихо, — предостерегает «Ястреб», высовываясь из неглубокого кювета. Лежит он в этом кювете и брюхом снег отогревает. Слушает, не доносится ли рокот немецких машин, но слышит только голос Элиаша: — Уж так мне было худо, совсем одурел. То же со мной творилось, что и с Хаимом, который сперва от жандармов смылся, а потом об этом сожалел. Ну и отослал меня «Гром» в нашу деревню, пожил с людьми, по-человечески, и дурость как рукой сняло. Я рассказываю об этом, чтобы ты знал, что порой к нам заглядывает слабость… — Зараза, заткнешься ты, наконец! — это опять «Ястреб». И хоть Элиаш тут же умолк, тишины уже не было, так как из-за поворота показались грузовики, которые, рыча и подвывая от натуги, месили колесами сыпучий снег. На кабине головной машины торчал ручной пулемет, его расчет прятался под брезентом. Холодно, и до дома еще далеко. Немец-водитель, вероятно, прикурил сигарету, так как за ветровым стеклом мигнул золотистый огонек. Догадливый, знает, когда закуривать, подумал Элиаш, чувствуя, как все в нем расслабляется. Прижался щекой к прикладу, начал аккуратно и спокойно прицеливаться, пока дуло винтовки не остановилось там, где за стеклом вырисовывалось лицо немецкого водителя, — догадливый, это будет твоя последняя сигарета. Затянись, не жалей, это в последний раз. Грузовики ползут, будто зеленые тяжелые черви по белой тарелке. Напрягаются, все быстрее перебирают черными ножками, а тарелка скользкая, не дает разогнаться. Почти одновременно полыхнуло огнем более дюжины стволов, головная машина резко свернула влево, зарылась колесами в придорожной канаве. Из-под брезента посыпались жандармы. Элиаш считал и сбился со счета. Восемь? Одиннадцать? Они укладывались на снегу, как на белой простыне, которая утрачивала белизну. Заползали под накренившийся грузовик, кричали, как настоящие люди, которые боятся смерти и боли. Это была великолепная картина. Элиаш чувствовал, что ничего более прекрасного в жизни своей не увидит. Немцы действительно боялись смерти. Они действительно выли от боли, хватались за простреленные животы и раздробленные свинцом ноги. Они. О, Ягве, они ежедневно развозят смерть, запросто, словно какую-нибудь жирную жратву в котелках. Десятки тризн справили в Звежинце, Пардысовке, Журавнице, Сохах. Где только не совершали злодеяний. В Топольче целую семью, шесть человек, поставили у сарая — и та-та-та, как будто ложками застучали по краям котелков. Насытились горем людским, наслушались воплей, значит, должны представлять, что это именно так выглядит. Насытились, а теперь получайте добавку. Обыкновенную, самую легкую смерть, о какой только можно мечтать. Кто-то метнул гранату, и головная машина превратилась в факел. Четверо. Нет, уже трое, поскольку Элиаш снова удачно выстрелил. Трое жандармов стали крадучись отходить ко второму грузовику, который замер, перегородив дорогу. Колеса увязли в снегу, и бегству — конец. Их страх претерпел метаморфозу. Сперва парализовал жандармов, ослепил, а теперь взбадривает. Они уже смекнули, что их никто не спасет, что спасение зависит от них самих. Залегли в канаве, за колесами грузовика и не жалеют патронов. А ребятам «Куцего» начинает недоставать боеприпасов, все реже они стреляют, и наконец поступает приказ, передаваемый из уст в уста: отходить перебежками, сбор у трех камней. Несколько человек отходят. Без сожаления и горечи, так как сделали что полагалось. Могли больше, но ведь всегда можно еще чуть больше. Во всяком случае, итог вполне удачный. Отходят без потерь, а там, на дороге, черно и красно. И тут вскочил Витольд. Только не назад направился, а в сторону немцев. Шел неторопливо, увязая