ец? — Офицер прищурился, словно от яркого света. Сидящие за столом перестали улыбаться. Кто чинил карандаш, кто постукивал пальцем по краю стола. Теперь все они в сосредоточенном молчании смотрят на Яна, и это молчание затягивается. — Почему не отвечаешь? — Штатский берет со стола одну из страничек и зачитывает неторопливо, отчетливо: — Владение иностранными языками? Немецким — свободно. Русским — слабо. Я поляк. — Ян ощущает сухость в горле, кашляет, старается подавить кашель, но выглядит это так, словно хочет хотя бы на несколько секунд оттянуть неизбежную откровенность признания: — Семья моя всегда была… нет, скажу проще. Мой дед женился на немке, родившейся в Польше, но ничего существенного из этого не следует. Я поляк. — Буковский кончил, а они все молчат, как будто слегка озадачены тем, что он так легко вышел из положения. — Ты глупее, чем я думал, — бормочет штатский сквозь зубы и ждет распоряжений офицера. Сидящие за столом начинают приводить в порядок формуляры, машинописные страницы записи. Бумаг целая куча, ведь не одного Яна привезли сегодня в Ротонду. Офицер тоже как будто не прочь покончить с этой первой частью дела Буковского. Он неторопливо приближается к Яну. — Na ja, schön. Ну и превосходно, — слова сотканы из сплошного благодушия. И тут же следом сильный удар по лицу. — Конечно, ты прав. Вывод: раз не немец я, значит, польская свинья. — И второй удар. Ян слизывает кровь с рассеченной губы, глотает сладковатую слюну, как успокоительное лекарство. Кто-то хватает его сзади за ворот и толкает в сторону беговой дорожки. А там некоторые завершают уже пятый круг, и Яну приходится наверстывать упущенное, чтобы сравняться с лидерами. Laufen! Laufen! Бегом! Бегом! Он пытается обмануть немцев и начинает свой марафон так, будто каждый шаг ему труден. Пятьдесят метров хитрил. Лишь столько выиграл. Дальше пришлось за это расплачиваться. Первый удар не слишком точен. Палка соскальзывает с левого плеча. Второй удар — по спине. Теплая куртка теперь как броня, и Яну почти не больно, но следующие удары попадают по голове. Laufen! Уже нет смысла думать о равномерном распределении сил и о том, сколько еще кругов осталось до финиша. Где этот финиш? Ян мчится стремглав, с широко открытым ртом, спотыкается, убегает от побоев. Всего несколько десятков метров отделяют его от группы наиболее сильных бегунов, теперь почти топчущихся на месте. Те, что послабее, лежат на земле и ничего не боятся, так как ничего не чувствуют. Седой тучный мужчина в черном костюме пытается переползти с беговой дорожки на газон. У него окровавленное лицо и окровавленные руки. Толстыми пальцами, на которых запеклась кровь, он цепляется за грязную, затоптанную траву, и, может, ему сейчас кажется, что он сумеет не только с беговой дорожки выползти, но уже находится в другом мире, по ту сторону высоких стен Ротонды. А Ян догоняет группу сильнейших. Чувствует острую боль в груди, его берет сомнение, одолеет ли еще один круг. Сгорбленные спины впереди, склоненные, втянутые в плечи головы и свистящее дыхание из нескольких десятков легких. Обогнал. И снова попытался сбавить скорость, но это уже отнюдь не было уловкой. Он кое-как справился с болью в груди. Laufen! Сумел привыкнуть к черным пятнам, мельтешащим перед глазами. Laufen! Но с деревенеющими, подгибающимися ногами ничего не мог поделать. Еще раз споткнулся, зашатался и, возможно, сохранил бы равновесие, если бы не удары, которые именно в этот момент обрушились на него. Лежа на беговой дорожке, он заслонил голову рукой. Пожалуй, даже не подумал, что так следует поступать. Рука поднялась непроизвольно, повинуясь инстинкту самосохранения. Прижался лицом к твердой, глинистой земле и с каким-то диким упорством начал считать тяжелые удары, которые падали на него, точно наносила их безукоризненно работавшая машина. И вдруг сбился со счета. И вдруг возмечтал о надежном укрытии, о таком, какое успел-таки подготовить для Розенталей. Genug. Хватит. Неужели померещилось? Он выкрикнул то, что стояло комом в горле? Genug! Genug! Возглас доносился с середины газона, где теперь стоял офицер. Для всех «genug» или только для тех, которые еще в силах трусить по беговой дорожке? Пожалуй, для всех, так как Ян уже не ощущает ударов. Он осторожно приподнимает голову и видит густой туман. Не сразу возникает из тумана потная, добродушная физиономия немецкого унтера. — Ну, шабаш, бери ноги в руки и сматывайся, — говорит унтер по-польски и достает из кармана платок, чтобы вытереть лоб. — Куда мне идти? — Ян подымается, охая, еще не веря, что забег окончен. — Вместе со всеми, — унтер расстегивает воротник мундира, шея у него тоже взмокла, а ведь уже не август, не сентябрь, и надо вытереть испарину, чтобы не схватить простуду… Камер больше дюжины. Только теперь Ян сообразил, что это камеры, когда с грохотом стали распахиваться высокие двери. Кругом двери. А с беговой дорожки, как с поля битвы, потянулись кучки побежденных. Идут. Несут. Сильные тащат тех, что сошли с дистанции. Солидарны до конца или только в конце солидарны, когда стало понятным: то, что их прежде разобщало, осталось за стеной. Теперь всем направо либо налево, в те или эти широко открытые двери. Налево ли, направо ли, а все равно в одном направлении идут. Вошел Ян в камеру, и кто-то толкнул его. — Простите великодушно. — Буковский не понял. Чуждые слова, мертвые, из другой эпохи. Потолок в камере высокий, и летом была бы от этого польза — прохладнее, больше воздуха. А теперь никакой пользы от промозглого холода. Ян сел на сырую землю, прислонился затылком к стене, хотел привести в порядок все свои сегодняшние проблемы, все тщательно обдумать, чтобы завтра не совершить ошибки. — Уважаемый, подвиньтесь ко мне, тут есть немного соломы… — Мне и здесь хорошо, я же в теплой куртке… — Извините, я вас толкнул, так как и меня толкнули… — Пустяки, нет у вас других забот? — Человек должен вести себя по-человечески. Даже в таких условиях. — Ян не отвечает, не хочется продолжать этот разговор. Закрывает глаза и пытается привыкнуть к возвращающейся боли. Он временно отвлекся от нее на беговой дорожке, боль же, как охотничья собака, выследила свою жертву. Может, и к лучшему? Забивают голову разные нелепые мысли, и их все больше. Ян чувствует, что в одиночку ему с ними не справиться. А боль — это боль. Союзник. — Здесь Буковский? Ян Буковский? Буковский! — Ян открывает глаза, словно очнувшись от глубокого сна, но и с открытыми глазами продолжает слышать этот голос. Из другой камеры? Возможно ли, чтобы голос пробился сквозь такую стену? — Я здесь, — откликается он неуверенно, на всякий случай, и спустя секунду перед ним предстает адвокат Бжеский. Ничему не удивляется, даже не здоровается с Яном, только помогает ему встать и говорит торопливо: — Идем, потолковать надо. Я видел, как тебя ввели в Ротонду, идем. — Как ты вошел? — удивляется Ян. — Все камеры соединены коридорчиками. Переходить запрещено, но никто не следит, так и пес с ними. Идем, здесь слишком тесно, чтобы разговаривать. — В низком, темном коридорчике, того гляди, лоб расшибешь о стенку. Они останавливаются в полуметре от соседней камеры. — Здесь… — говорит Бжеский и сразу же заводит речь о самом существенном: — Когда тебя взяли? — Утречком, сегодня, и прямо в Ротонду, без пересадки, — отвечает Ян громко, так громко, словно само присутствие Бжеского гарантирует безопасность. Все вдруг припомнилось. Тот их разговор за кружкой пива в забегаловке хромого Сташека. И следующий разговор, уже в Замостье, на квартире адвоката. Бжеский тогда принес из кухни большую деревянную солонку, высыпал соль в глубокую тарелку. — Искали бы здесь? — Нет… — честно признается Ян и тянет руку за сложенной вчетверо запиской, которая выпала из солонки. — Сам взгляни, прочти. Дела не так уж плохи, чтобы умирать от досадной беспомощности. Англичане бомбят Берлин и Ганновер, наш истребительный дивизион 215 сбил над Францией десять немецких самолетов, прочти, Москва дала согласие на формирование в России польской армии, прочти. — И третья встреча. А четвертая в хате Кортаса, в пяти километрах от Замостья. Кортас откинул широкий полосатый половик: — Пожалуйста, сейчас откроем люк, а внизу есть лампа, ее только зажечь. — Был обыск? — Бжеский спрашивает шепотом. Ян уже опомнился, поэтому тоже шепотом отвечает: — Обыска не делали, впрочем, я ничего не держу дома. Я же не дурак… — Теперь послушай, меня взяли вчера утром… — Вчера? — Тогда надо прикинуть, нет ли между твоим и моим провалом какой-то связи… — Ни о каких контактах не спрашивали… — Меня тоже, но разве это совпадение, что взяли троих сразу? — Троих? — В одной из соседних камер лежит младший сын Кортаса. Его страшно избили, сплошное месиво. Я буквально теряюсь, ничего не понимаю, думаю, думаю и просто все глупею. Троих в течение трех дней. — Ян молчит, тоже не знает, где кончается совпадение и где начинается провал, провокация. — Что с твоими гостями? — нарушает молчание Бжеский и поглаживает рассеченную щеку. — Чертовское невезение!.. — восклицает Ян, забывая на минуту о своем пиковом положении, — как раз сегодня я мог бы их принять, тайник закончен… — Какое невезение? Дружище, опомнись и благодари бога, что именно так получилось. Не понимаешь? — Нет… — Святая наивность. Если бы их даже сегодня не забрали вместе с тобой, сделали бы это через неделю, через ме