Юзик поцеловал Буковской руку и долго столбом простоял посреди комнаты, дожидаясь, когда ему предложат сесть. Пока Витольд сновал по квартире, разговор за столом не клеился, юноша не был расположен к этому лысоватому мужчине в кожаном пиджаке и довольно быстро ушел. Буковская не видела зятя с начала войны, но многое знала о нем и не по письмам сестры, так как письма эти приходили очень редко, а Юзик вырисовывался в них фигурой довольно туманной и таинственной, то достойной уважения, то жалости. И только Витольд привез из Щебжешина известие, которое Буковская приняла, впрочем, с некоторой сдержанностью, но даже эта сдержанность не могла притупить презрения. Витольд рассказывал главным образом о тетке, о складе еврейской мебели в ее квартире, о буфете, набитом ветчиной, яйцами и колбасой, о соседях, которые всячески поносили тетку Ванду. И лишь упомянул в разговоре с матерью о том, что Юзик возил немцев и был ранен в какой-то перестрелке. Буковская истолковала эту совершенно неправдоподобную историю на свой лад. Разгадала ее, как шифр, с помощью генетического кода. Ведь в жилах Ирены и Ванды текла одна и та же кровь. Следовательно, с точки зрения генетики Ванда могла чем-то отличаться от Ирены. Могла быть немного лучше или немного хуже, но она так низко пасть не могла, ибо ничего подобного в их роду не наблюдалось испокон веков. Значит, если и есть какая-то доля правды в печальной повести Витольда, то главную ответственность следует возложить на лысеющую голову Юзика, поскольку жена — ветвь семейного древа, и если это древо гниет, хиреет, источается червями, то и ветке не избежать напасти. Смотрит Буковская с еле скрываемой досадой на белого как мел Юзика, который всего восемь дней назад выписался из больницы и у которого такая страдальческая мина, словно он все еще тоскует о больнице. Сколько кроется в человеке тайн, ведь их до гробовой доски приходится разгадывать. Кто это сказал Юзику, что он ничего не добьется в жизни, если всем будет уступать дорогу? Может, Ванда, может, Ян, а может, даже сама Ирена? — Есть хочешь? — осведомляется она без особого энтузиазма. — Нет, я к тебе на минутку, — отвечает Юзик, нервно перебирая сигареты. Он вытащил пачку из кармана, едва присев к столу, но только сейчас ее распечатал. Буковской приходит в голову, что Юзика смущает отсутствие пепельницы, все они были убраны на другой же день после ареста Яна. То ли это был какой-то символический жест, то ли слишком живо эти стеклянные, металлические и фаянсовые безделушки напоминали о человеке, который смолил по двадцать штук сигарет в день. Она направляется к шкафу, выдвигает нижний ящик и, секунду поразмыслив, берет самую неказистую пепельницу. Даже Ян однажды хотел ее выбросить, так как она исключительно безобразна и вдобавок еще с трещиной. — Пожалуйста, закуривай, — говорит сухо Буковская, ставя перед Юзиком фаянсового лебедя, напоминающего ощипанного гуся. — Ах нет, я покончил с курением, — усмехается Юзик и, чтобы не оставалось на этот счет никаких сомнений, прячет пачку в карман пиджака, — пуля повредила легкое. Ничего страшного, на какое-то время врачи рекомендовали воздержаться от курения. — Так зачем же носишь сигареты? — пожимает плечами Ирена. — Кто его знает? — Юзик с минуту размышляет, уставясь в потолок, а ей вдруг начинает казаться, что он ради того и приехал, чтобы пялиться в потолок и вынюхивать тайник, который находится прямо у него над головой. — Кто его знает… — голос Юзика сникает, и все отчетливее слышится в нем детская беспомощность. — Когда держу пачку в руке, мне кажется, что у меня есть хоть капля силы воли. Что в любую минуту могу затянуться, но не хочу. — В кухню ворвался Витольд. Они видели его в приоткрытую дверь, слышали, как хлопает дверками буфета, и сидели молча, избегая смотреть друг на друга. А когда на кухне воцарилась тишина, Ирена, подавив в себе остатки гостеприимности, проговорила резко, без обиняков, не только от своего имени, а как будто и Ян сидел за этим столом: — Ты не должен был приходить сюда, это порядочный дом. У жандармской комендатуры стоит серый автомобиль. Ты с ними приехал? — Я пришел кое-что объяснить тебе, — начал Юзик спокойно, и поэтому она еще раз крикнула: — С ними приехал? — С ними, именно на этой серой машине, но я просто присоединился. Воспользовался случаем, Бауэр едет в Люблин, мне тоже надо в Люблин. — Кто это такой? — Ирена попыталась сдержать гнев, и на мгновение это ей удалось. — Бауэр? Жандармский начальник в Звежинце. Он задержался здесь, чтобы утрясти какие-то еврейские дела, поэтому у меня есть немного времени… — А на кой черт мне твое время? — перебила его на полуслове Буковская. — Наших евреев уже нет, теперь у вас остались еврейские дела. Не теряй времени на болтовню, а то Бауэр тебя облапошит. Освободи помещение и займись еврейскими делами. — Ни единый мускул не дрогнул на бескровном лице Юзика. Он поднял вверх, выше головы, правую руку: — Плюйся на здоровье, но дай мне высказаться, — произнес он спокойно и бесстрастно. — Сперва ты меня выслушай! — крикнула она, подчеркивая свой крик ударом кулака по столу. — Знаешь, что тут творилось в конце марта? Когда я была еще девчонкой-школьницей, ксендз стращал нас адом. Я здесь в марте видела ад своими глазами. А ты что-то собираешься мне объяснять. Мог бы прийти сюда с Бауэром, он бы объяснил поподробнее! — Юзик уронил голову и оперся лбом о край стола. И теперь она увидела, что он действительно здорово облысел. Жиденькие прядки волос, приклеенные брильянтином к отполированному черепу, напоминали пунктирные линии, небрежно намеченные водянистой тушью. Она смотрела, немного обескураженная, на эту облезлую, совсем не идеальной формы голову, на хилые плечи, обтянутые ч