В общем, у кого какие были санатории в этой жизни, а у меня — с аттракционами. Но хотел я рассказать не об этом. А об одной больничке. О последней детской больничке в моей жизни, точнее — в моей детской жизни.
Так вот, больничка как больничка, вполне приличная — областная, и люди в ней хорошие работают, и врачи тоже хорошие, и операции делают важные, и детишек спасают, и лечат даже некоторых. И делают там операцию, очень нужную операцию, если дело до нее дошло и без нее никак — нужно делать, а то потом будет хуже — всю жизнь придется ходить и гундосить с лошадиным лицом и открытой челюстью. Я говорю об удалении миндалин. В простонародье, откуда я, собственно, и вышел и особо себя от него не отделяю, эту операцию называют просто — рвать гланды. Так вот, если вам или вашим детям когда-нибудь предложат операцию по удалению миндалин — не верьте: вам или им будут рвать гланды!
Мне предложили сделать эту операцию поздновато — уже стукнуло четырнадцать лет, но я по-прежнему оставался болезненным парнем, часто хватал ангины и простуды, — мама согласилась. Забегая вперед, скажу сразу, что операция помогла — я стал болеть реже, а когда еще через пару годиков послал подальше медицину, запрет на физические нагрузки и занялся спортом, то болеть практически перестал. Ревматизм с тех пор подзабыл, как я выгляжу, а детская медицинская карта (взрослой у меня нет) пылится в шкафчике — я ее периодически достаю, чтобы пугать особо чувствительных педиатрш на профосмотрах.
Удаление миндалин. Не знаю, как пытали в ЧК, но если они так делают операции своим детям, то я теперь не сомневаюсь в причинах победы Красного террора над Белым движением.
Тебя с утра не кормят, чтобы ты не заблевал персонал. Потом наряжают в халат, одевают сверху балахон из двух сшитых пеленок, с маленьким отверстием для рта, и отправляют томиться в «предбанник». Если бы я тогда умел пакостничать как теперь, то непременно сказал бы: «Парни, будут расстреливать через рот!». В тот момент тебе еще может быть весело, хотя фоновый рев из‑за двери с частыми вкраплениями детских криков мог насторожить кого угодно.
Затем болванчиков с пеленками на голове по одному заводят в пыточную. И зачем я ухитрился взглянуть из-под паранджи на набор инструментов на столике? Ни одного полезного для своего здоровья я не заметил. Потом тебя привязывают ремнями к креслу за все движущиеся части тела, в том числе и за голову. «Это электролечение? Только не переборщите с вольтами!» — продолжал бы шутить герой американской комедии, но мне было уже не до смеха: я почувствовал, что полный песец подкрался на мягких лапах и начал недобро тереться о мои ноги…
Что они делали у меня во рту, я не могу рассказать — не видел.
Представлять мне тоже особо не хочется. Только раз, мельком, когда я особенно удачно пытался вырваться и отверстие для рта ненадолго стало отверстием для одного глаза, я увидел девочку лет десяти на соседнем кресле… Хорошо, что я мальчик, сильный, смелый, и меня держат всего два санитара, а не половина отделения.
Покончив с моими гландами, ковырялы от медицины неожиданно нащупали у меня увеличенные аденоиды. После короткого и крайне молчаливого совещания был задан вопрос жертве: «Удалять будем сразу? Или потом еще раз придешь?». И, то ли поняв, что я вряд ли к ним скоро заявлюсь во второй раз, то ли истолковав мое топанье ногами и мычание как положительный ответ, доктор достала такой крючок, рассмотрев который даже сквозь пеленку, я понял: он — последнее, что я вижу в этой жизни, и его надо хорошенько запомнить. Не думал я — хотя как и чем я мог тогда думать, если мой мозг еще в начале операции залез в мошонку и даже не выглядывал оттуда? — что аденоиды прикрепляются изнутри к черепушке в районе темечка. Но доктора обнаружили их именно там. Аденоиды сражались недолго, но крайне жестоко.