История стала моим вторым любимым предметом. Сама историчка была намного интеллигентнее истерички по русскому, но она тоже не очень любила, когда с ней постоянно вступали в споры по принципиальным для меня вопросам, задаваемым с несдержанностью юношеского максимализма и отсутствием какой-либо толерантности, — и меня, опять-таки, отправляли в коридор. Из окна коридора возле кабинета русского был виден парадный вход, там всегда кто-то ходил, и было не очень скучно. А из исторического коридора хорошо просматривался школьный стадион; там часто кто-то бегал вдалеке, и мелькали разноцветные спортивные костюмы, а на лавочках сидели освобожденные от физкультуры, но обязанные присутствовать на уроке, одетые в одинаковые коричневые робы учащихся страны рабов.
Но надо отдать должное обеим моим учительницам: они не снижали мне отметок, хотя, думаю, их до сих пор трясет от моей фамилии.
В детстве я дружил с Мишей. В детстве я вообще много с кем дружил, но с Мишей мы ходили в одну группу детского сада. Впрочем, в нее ходил весь наш класс, но с ним я дружил больше всех. Вместе с Мишей мы поначалу даже сидели за одной партой, но потом очень быстро выяснилось, что он будущий троечник и хулиган, и нас быстренько рассадили — вероятно, для того, чтобы он меня не испортил. Меня посадили с девочкой, которая стала хорошисткой с перспективой перейти в отличницы. Но когда в пятом классе ее пересадили от меня обратно, она резко стала снова просто хорошисткой — с перспективой в троечницы. А со мной посадили новую девочку, с которой нас в следующем году принимали первыми в пионеры, потому что она стала второй по успеваемости в классе. Потом, почуяв неладное, классная и ее отсадила — и та еле закончила школу на тройки.
Такое соседство со мной способствовало взлетам и падениям в учебе еще нескольких учеников, пока в девятом классе меня не посадили с Драконом. А так как он уже давно и прочно переваливался с двойки на тройку, к тому же плохо читал по слогам, писал еще хуже и не стремился ни к каким вершинам знаний (да ему бы и не поверили), наше дальнейшее соседство никак не отразилось на его оценках. Дракон состоял из примерно ста килограммов мышц и провел большую часть школы на тренировках, сборах и чемпионатах, к шестнадцати годам навыигрывал все, что только можно выиграть, а потому к старшим классам мы начали видеть его уже регулярно. Его посадили со мной, и учителя ставили ему теперь тройки — за отсутствие прогулов и моргающие глаза вместо ответов.
Но я хотел написать про Мишу. Точнее, я все про себя пишу, но этот кусочек будет через Мишу. Его от меня в первом классе пересадили к простой девочке, они делили тройки, двойки и крайне редкие четверки на двоих и просидели вплоть до выпуска в девятом классе. К концу начальной школы уже было понятно, кто и как будет учиться, точнее, уже учится. Но существование в тепличных условиях одного учителя до четвертого класса делает не такой заметной разницу в оценках и знаниях, все еще идут более-менее кучно, резкие срывы случаются лишь в особо тяжелых случаях. Я всю начальную школу старался быть как все и со всеми, и вроде бы это получалось. Я был один из лучших, но это меня никак не выделяло и никого не раздражало. Проблемы начались, когда мы вырвались из мирка одного кабинета на просторы всей школы — к разным учителям. Резко стало понятно, что большинство у нас — уже троечники, немного хорошистов, а в основном — хорошисток, много двоечников, а вот отличников как-то катастрофически мало. И я — среди них. Не то чтобы я рвался получать хорошие оценки — я никогда особо ничего не учил и, тем более, не зазубривал, — просто мне нравилось учиться, я привык все делать хорошо, и поэтому учеба мне давалась довольно легко.