А дедушку своего я видел в живых только один раз. Второго дедушку — всего раз, да и то на фотографии, хотя, может, это был и не он, я не уверен. Очень легко любить того, кто далеко, и тяжело — того, кто рядом. И еще — легко об этом писать и трудно что-то сделать. Сейчас.
Макары
Макар жил через забор. Он был моим соседом и главным другом детства, из тех, знакомства с которыми ты не помнишь — ты знал их всегда. Его звали Игорь, он был довольно крупным и еще более толстым. Усы у него начали пробиваться класса с четвертого и окончательно пробились где-то к седьмому. Макар был на четыре года старше. Я никогда не имел старшего брата — у меня был Макар. Он меня многому научил. Полезного, правда, в этом было мало, а хорошего еще меньше. Макар не был хулиганом или, тем более, заводилой, он был как бы тихоня, много читал, в основном историческое что-нибудь, но учился не очень.
Он был неглупым, хитрым и, наверное, с подлецой, однако при этом отнюдь не злым. Но это если смотреть со стороны. А если смотришь достаточно близко, или хотя бы через соседский забор, то Макар был весьма хорошим другом. Несмотря на большую для детского общения разницу в возрасте, мы очень дружили, он был моей защитой, правда не слишком авторитетной. Но потом его детство закончилось, и Макара забрали в армию, а мое еще некоторое время продолжалось.
Но пока наше детство шло вместе, мы занимались многими интересными вещами: вместе гуляли в лесу с собаками, играли в футбол и чижа, катались на великах, ходили купаться на пруд, мастерили деревянные винтовки с резинкой, стрелявшие шпильками из гвоздей, и делали еще кучу всего того, что обычно делают обычные пацаны в деревнях. Он научил меня курить, а потом играть в карты — сначала просто, а потом на деньги. Макар лучше всех играл в триньку, а я постоянно проигрывал, и многие ему проигрывали, но небольшие суммы — больших у нас никогда не было. А Макар играл очень хорошо, хитро, умело махлевал и почти всегда оставался в плюсе.
А зимой мы с Макаром как-то играли в хоккей! В основном мы играли в футбол — с ним и другими парнями или просто пасовались друг с другом на улице или в его дворе. Но по телевизору мы, кроме футбола, смотрели еще и хоккей, поэтому у нас были куплены клюшки — на тот случай, если в Крыму выпадет снег и не успеет растаять к тому времени, когда мы вернемся из школы. Клюшки пролежали по чердакам и чуланам пару лет — и вот, наконец, выпал красивый снег, белый и легкий. Мы у Макара во дворе утоптали небольшую площадку, поставили две скамейки — в качестве небольших ворот, и начали играть в настоящий хоккей с шайбой — естественно, не на коньках, а в такой вот хоккей на ногах. Все шло прекрасно, кто-то кому-то забивал, небольшая площадка была полна восторга, пока я, замахнувшись чересчур сильно, не треснул Макара, стоявшего сзади, клюшкой по голове. Я ничего такого особого даже не почувствовал, а он завопил очень громко: «Ай! Ай!» — и, закрывая закровившей рукой рассеченную бровь, убежал в дом. Я постоял немного один на этой нашей хоккейной площадке, посмотрел на меленькие аккуратненькие красные кружочки на белом, хорошо утоптанном снегу — и поплелся домой, неся клюшку на плече. Больше мы в хоккей не играли. Я даже потом не просил у него прощения. И не потому, что я такой невежливый или нечуткий. Просто у пацанов, там, в детстве, так не принято — просить прощения. Там если напорол, как я с той клюшкой, то просто стоишь рядом, или говоришь что-то типа: «Дай посмотреть» или «Ничего страшного», ну а если там, куда тебе дали посмотреть, все-таки страшновато, то: «Это надо в больничку!».
Между нашими с Макаром дворами забор был из крупной проволочной сетки, и мы постоянно перелазили через него друг другу в гости. Можно было, конечно, ходить и через калитку, но через забор это было как-то ближе, и по расстоянию, и по-людски. Макар перебирался через забор только в редких случаях, потому что сетка к нагрузкам в сто килограммов относилась крайне плохо, но зато я — легкий и худенький — летал туда-обратно по несколько раз на дню. Сетка в том месте, где мы постоянно лазили друг к другу, со временем сильно прогнулась и провисла, меня за это ругали, но от проторенного пути к другу я все равно не отказывался. Так как Макар отваживался лезть через забор крайне редко, то если я был ему нужен, он просто подходил к нему и звал меня — я прибегал и мы часто подолгу с ним трендели у этого забора. Пацаны не умеют говорить просто так, они обычно говорят по делу, пусть маленькому, но все же для них очень важному, и иногда это затягивалось.