Пока ещё был жив Кейн, он не понимал. Не осознавал всей душой, что все погибли. А теперь он один, остался один со всего взвода. Все люди, которыми он командовал, с которыми общался, шутил и ел в столовой − мертвы. Буквально за несколько часов все, кто с ним сидел в шершне либо сварились заживо в БК, либо умерли по-другому.
Кейн умер страшно, но быстро. А кто-то умирал медленно и мучительно.
Счастлив тот, кто умер и даже этого не успел понять.
Бирсиры.
Чёртовы бирсиры. Технологии у них как у богов, а у горанцев ржавые доспехи и слепая ярость. Хорошо ещё, что те не знают, где Горана. Что её координаты − тайна за семью печатями. Что даже звёздные карты только для посвящённых.
Только командиры кораблей и пилоты знают. И у каждого — капсула с ядом, заряд в виске, что угодно, лишь бы не попасть в плен. Потому что если бирсиры схватят кого-то…
Они ничего не узнают. Разве что как горанцы едят, спят и стреляют.
И почему сейчас в голову лезут эти мысли?
Как будто кто-то копается в его черепе. Будто дышит в затылок.
Навиро резко обернулся. И увидел его.
Колесун.
Громадная, бесшумная туша, несущаяся на него со скоростью левиката.
Средняя лапа уже в движении − страшные когти расставлены, готовые сомкнуться.
Навиро не успел.
Не успел вскрикнуть. Не успел рвануться в сторону.
Стальные пальцы впились в шею.
Боль.
Острая, раздирающая. Когти не просто сжимали, они вдавливались, продавливали кадык внутрь, будто хотели разорвать горло изнутри.
Рывок.
Тело полетело вперёд с такой силой, что шейные позвонки хрустнули. Синхронизатор сорвало с плеча, ноги заболтались в воздухе, не успевая за бешеной скоростью. Руки цеплялись за землю, но только оставляли борозды в пыли.
Колесун нёсся.
Пять лап молотили по грунту, а шестой он тащил Навиро, как тряпичную куклу.
Ад.
Земля и трава мелькали перед глазами. Шея горела, будто её рвали раскалёнными щипцами. Ноги болтались, как у повешенного, поднимая позади шлейф пыли.
Правая рука инстинктивно пыталась упереться в грунт, пытаясь ослабить давление. Но это не помогало.
Сознание уплывало. Темнота сжимала виски.
Нужно… что-то… делать!
Левую руку под себя. Кастет гашетки.
Пальцы скользили по металлу, не слушались. Боль резала, но он заставил их сжаться.
Рука дернулась, трясясь, поднялась. Направление как раз на брюхо колесуна.
Выстрел.
Если Навиро промахнется − ему конец. Если попадёт − может, и ему снова конец.
Но он нажал. Со злостью. Со всей ненавистью.
В голове вспыхнуло что-то злое и эпичное, но крик так и не вырвался.
Только хрип. Только пыль. Кувырок.
Удар.
Тьма. Тело рухнуло лицом в грунт.
Тишина. Сознание плыло, как дым. Глаза залеплены пылью, смоченной слезами боли.
Давление. Лапы. Две. Тяжёлые. Уже мёртвые.
Колесун не двигался.
Но его туша всё же придавила Навиро. Но он тяжело дышал.
Значит, жив. Значит, ещё не конец.
Навиро с трудом разлепил веки, содрал с себя тяжеленые лапы и, спотыкаясь, встал на колено. В горле пересохло, в висках стучало.
И остолбенел.
К нему, рассекая высокую траву, с трех сторон шли солдаты. Их броня чужеродная, чумная: черные ламинарные пластины, плотно сходящиеся между собой, как хитиновый панцирь. На груди массивные цельные щиты, тускло поблескивающие в багровом свете заката. Таких бойцов он уже видел в тоннеле. Тогда они мало что успели сделать под огнём десанта.
Теперь их шестеро. Идут не спеша, стволы опущены – они уверенны, расслаблены. Шлемы с узкими щелями забрал скрывали лица, но по тяжелой походке, по массивным плечам было ясно − это люди.
Почему они служат бирсирам? Ответа он не узнает. Уже никогда.
Они не боялись. Шли, как к покорной добыче. Будто он уже труп. Будто он сдался.
Но Навиро не сдавался. Не та кровь. Да и что ждало его в плену? Пытки? Изощренные эксперименты? Нет, лучше пусть его имя запишут в списки павших − там, среди своих, на небесах. Или в какой там еще бездне ждали погибшие.
Солдат впереди что-то крикнул, не останавливаясь. Голос глухой, металлический − будто из-под брони говорил не человек, а машина. Они не понимали, с кем имеют дело. Думали, преобразователь − просто устройство.
Это их ошибка.
− Определи язык! − мысленно дал команду искину Навиро, уже впиваясь пальцами в гашетку. Ответ пришел мгновенно: неизвестен.
Медленно, слишком медленно, он поднимался с колена, будто смирившись. Руки постепенно поднимаются вверх, но только чтобы преобразователь незаметно нацелился в ближайшего.