— Его ненависть к нам слабее страха перед чумой, — констатировал Бертрам, ставя склянку на место. — И нам это на руку.
В лаборатории снова воцарился густой гул печи и шипение реагентов. Запах ладана, исходящий от инквизитора, растворился в едком дыме полыни и серы. Бертрам не испытывал ни гнева, ни страха. Только холодную, ясную решимость. Чума была беспощадна и не спрашивала разрешения. А лишний раз спрашивать его самим на любой шаг, тратя драгоценность ценное время, было роскошью для алхимиков в стенах Церкви. Они просто делали то, что должны — создавали то, что было эффективнее молитв благодаря ятрохимии. Но груз ответственности висел тяжёлым саваном — платой за ошибку была смерть – их собственная и тысяч других людей.
***
Ледяной ветер хлестал по вощеным кожаным плащам Бертрама и доктора Вуда, когда экипаж архиепископа остановился у ворот аббатства Святой Агнессы. Чёрный силуэт инквизитора сильно выделялся на фоне заснеженных стен, в ожидании их у скрипучей дубовой двери. Сощурившись, отец Михаэль взглядом скользнул по их клювовидным маскам и сумкам с реагентами.
— День добрый, если он таковой. Лазарет — в северном крыле. В библиотеку и аптекарский сад вас впустят без проблем, — бросил он, не предлагая войти первыми. — Идите за мной, покажу для начала вашу комнату с другими алхимиками.
Комната для них в аббатстве дышала суровой простотой, но Бертраму был по душе этот аскетизм. Толстые каменные стены, вечно прохладные в любое время года, вздымались к потолку, где их пересекали могучие дубовые балки, почерневшие от времени. Воздух, плотный и неподвижный, хранил запахи старого камня, сухого дерева и воска, создавая едва уловимые ноты затхлости веков.
Скупые лучи света, словно с неохотой, пробивались сквозь узкие стрельчатые окна с мутными, пузырчатыми стеклами, ложась бледными прямоугольниками на широкие, до блеска истертые доски пола. Ни ковров, ни половиков – лишь практичная голая древесина, легко подметаемая метлой, что стояла в тени у двери. Комната не была большой, но достаточно вместительной для десятка одинаковых коек с хоть и серым, но чистым на первый взгляд, бельём.
В каменной нише камина тлели угли, отдавая ровно столько тепла, чтобы отогнать сырость, но не разнежить. Дрова, аккуратно разрубленные и сложенные штабелем рядом, и висящие на крюке кочерга с совком говорили о безупречном порядке, который Бертрам ценил превыше всего. Доктор Вуд тоже оглядывался, и пробурчав что-то себе под нос про холодрыгу, предложил Бертраму уже наведаться в сад.
Аптекарский травник, защищенный высокими стенами, встретил их тишиной и таким же порядком. Даже под снегом грядки хранили форму, а сухие стебли шалфея, розмарина и руты торчали с сохранившейся листвой. Бертрам провел рукой в перчатке по серебристым листьям шалфея, припорошенным инеем:
— Тут и лаванда ещё есть! — его голос, обычно сдержанный, едва дрогнул от удивления.
Доктор Вуд хмыкнул, срезая небольшим ножом ветки тимьяна:
— Церковники их растили, а теперь они — наше оружие. Ирония, не правда ли?
***
Под лазарет выделили северную трапезную аббатства, но там уже не пахло хлебом или иной снедью. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным дымом можжевельника, ладана, уксусной кислоты и сладковато-гнилостным запахом «чумного яда» — миазмами. Под сводами, где когда-то возносились предобеденные молитвы, теперь стоял сплошной стон. На соломенных тюфяках и носилках лежали те, кого Чёрная Смерть уже отметила своими пятнами.
Бертрам с доктором Вудом, как и другие нанятые Городским Советом и Церковью доктора и алхимики, уже получили статус чумных докторов для работы в этом аду. Их кожаные плащи и маски со стеклянными очками и длинными «клювами», набитыми лавандой, розмарином и камфарой, были их единственной защитой не только от чумы, но и от костра инквизиции.
Практически постоянно в углу зала дымился переносной атанор — алхимическая печь. На её жаровне грелись различные сосуды – реторты и алембики, в которых кипели и перегонялись снадобья. Одно из них было «питьевое золото» — раствор хлорида золота, который многие алхимики считали эликсиром для укрепления «жизненного духа». Здесь же выпаривалась «глауберова соль», она же сульфат натрия — для очищения кишечника от «заражённых гуморов».
Рядом, под присмотром инквизиторов в чёрных сутанах, алхимики толкли в мраморных ступках кристаллы ртути и сурьмы для изготовления ртутных мазей и «рвотного камня» — антимония. Отец Михаэль особенно тщательно следил за каждым движением, сверяя действия с одобренным Церковью трактатом. Его присутствие напоминало: любая ошибка, любая ересь в рецептуре может быть истолкована как сделка с дьяволом.