— Брат Нил, положите уксусный компресс на лоб этому мальчику! — голос Бертрама, приглушённый холщовой маской, пропитанной уксусом и травами, всё же хорошо был слышен.
Отойдя от мальчика с температурой, Бертрам подошёл к своему следующему пациенту — молодому грузчику с доков. Тот бредил, а на его шее зловеще темнел за ночь подросший бубон. Нахмурившись, Бертрам получше стал разглядывать опухоль, а пальцы в промасленных перчатках уверенно её щупали. Приняв решение, Бертрам огляделся и подозвал двух других помощников из числа послушников церкви.
— Держите его крепче, — кивнул он в сторону грузчика подошедшим.
Те прижали бьющееся в лихорадке тело. Бертрам взял свой скальпель, на мгновение подержал лезвие в пламени свечи и быстрым, точным движением вскрыл бубон. Тот лопнул, извергнув поток густого, зеленовато-жёлтого гноя. Больной закричал, но Бертрам, не моргнув, продолжил, выдавливая содержимое, а затем прижигая раскалённым железом саму рану. Воздух наполнился тошнотворным запахом палёной плоти.
У другого ряда носилок работал пожилой доктор Торнтон, приверженец старых методов Галена. Он уже пустил кровь женщине, и чаша медленно наполнялась тёмной жидкостью. Бертрам мельком посмотрел в сторону доктора, но этого было достаточно, что бы их взгляды пересеклись. И по выражению лица старика читалось неодобрение.
— Вы играете с огнём, мастер Норс, — доктор Торнтон всё пытался переубедить Бертрама, когда доктора Вуда не было рядом. — Эти ваши минералы и соли... они ядовиты! Нужно восстановить баланс гуморов.
— Как я говорил вам и ранее, доктор Торнтон, у меня свои взгляды, основанные на личном опыте, — терпеливо парировал Бертрам, не прерывая работы.
В другом конце зала монахи готовили традиционные средства: змеиный жир для растирки, толкли засушенные растения и читали молитвы. Инквизитор бросал на Бертрама настороженные взгляды, видя в его манипуляциях потенциальную ересь. Но Бертрам игнорировал их, видя, как после его алхимических методов — припарок из окиси цинка, дающих подсушивающий эффект, или вливаний укрепляющих настоек — некоторые больные, особенно на ранних стадиях, уже демонстрировали признаки улучшения. Там, где кровопускание доктора Торнтона и других университетских консерваторов лишь приближало конец, его методы давали призрачный, но шанс. Не меньшую уверенность в правильности выбора средств давало и одобрение жнецов, которых Бертрам видел почти постоянно возле различных больных. Их воронов не было слышно, но церковные свечи всегда копили в их присутствии, чем ещё сильнее пугали верующий народ.
Бертрам вытер лоб тыльной стороной перчатки. Уже через месяц за стенами аббатства мир будет пробуждаться новой весенней жизнью, но здесь, внутри, ещё властвовала чума и тяжёлая борьба с ней, конец которой ещё не виден даже слугам Смерти.
***
Тишина в монастырской библиотеке была густой, насыщенной пылью веков и чернилами. Бертрам, откинув тяжелую чумную маску, погрузился в трактат «De Pestilentia», написанный ещё в четырнадцатом веке. В луче единственной свечи плясали частицы пыли, а на пергаменте буйствовали древние ужасы — пляски скелетов, горы трупов, и уже тогда врачи в птичьих масках. Для его ума, заточенного опытами с ятрохимией, это была академическая задача: сопоставить симптомы, найти слабое звено в логике болезни.
Скрип двери и сбивчивые шаги. В луче света замер мальчик-послушник. В тясущейся руке он, словно опасаясь чего-то, держал письмо.
— Мастер Норс… для вас.
Бертрам кивнул, не отрываясь от гравюры с изображением «чумного бубона». Лишь когда мальчик ушёл и закрыл за собой дверь, взгляд Бертрама упал на конверт.
Без труда он узнал бумагу и печать на сургуче, которыми пользовались его родители. Но нехорошее предчувствие пронзило его острее холодного сквозняка.
Почерк. Не круглые, витеиватые буквы матери, не с угловатым наклоном и резкими линиями отца. Почерк миссис Купер, экономки его родителей. Каждая выведенная толстой линией чернил буква кричала о панике, которую эта всегда сдержанная женщина пыталась обуздать. Сердце, бившееся ровно в такт размышлениям, вдруг гулко и болезненно ударило в грудную клетку.
Пальцы, только что так уверенно листавшие пергамент, вдруг стали не послушным и деревянными. Он не вскрыл сургуч ножом — Бертрам содрал его одним рывком. Бумага зашелестела, как жухлый лист. Взгляд скользнул по строчкам, судорожно выхватывая обрывки.
Воздух в библиотеке стал густым, как сироп, и Бертрам сделал короткий, хриплый вдох.