"Мастер Норс, Господь посетил Ваш дом бедой. Ваш отец после возвращения корабля "Пилигрим" из Голландии, слёг с лихорадкой, а за ним и Ваша матушка..."
Перед ним всплыл образ отца, разворачивающего в кабинете морские карты, его уверенный бас.
«Жар… пятна…» — и тот же образ исказился, превратившись в знакомый по лазарету силуэт: горящие глаза в запавших глазницах, тёмные прожилки на коже.
«Кашель… чернеют пальцы…» — и Бертрам услышал этот звук. Не общий гул лазарета, а конкретный, мучительный хрип, вырывающийся из горла его матери, содрогающий её хрупкое тело. Он увидел её тонкие руки, обнимавшие его в детстве, — теперь с почерневшими, как от мороза, кончиками пальцев.
Звон в ушах нарастал, заглушая тиканье настольных часов. Пламя свечи перед ним не колыхалось — оно пульсировало, как яростная золотая рана в темноте, и отбрасывало на стены не тени книг, а чудовищные силуэты — громадные, раздутые бубоны. Запах воска и старой бумаги вдруг приобрёл сладковатый, гнилостный оттенок. Тот самый запах, что давно стал привычным в стенах лазарета церкви.
Рука с письмом опустилась на стол. Бертрам не видел больше ни библиотеки, ни трактатов. Он видел комнату в родительском доме. Видел их сидящих у камина, обсуждающих последние новости.
Наконец, осознание пришло, разбив картину памяти из детства. Оно не кричало. Оно улеглось внутри него той самой ледяной тяжестью, тихой и всесокрушающей...
Чума пришла и в его дом.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов