Но от Бертрама не укрылся сарказм в голосе учителя. Тогда-то Бертрам и узнал, что некоторые алхимические опыты приносили бы больше пользы в развитие медицины, если бы были оценены консерваторами по достоинству. Доктор Вуд сам уже давно изучал алхимию и практиковал учение швейцарского алхимика Парацельса, который ввёл новое направление — ятрохимию.
Бертрам без сомнений согласился с доводами, что процессы, происходящие в организме человека, являются химическими. А соответственно и изучение и лечение различных болезней должно быть связано с химией. Ему это представлялось даже лучше и логичнее.
Ухмыляясь, Бертрам часто вспоминал, как раскраснелись щёки доктора Вуда, когда он, выпив очередную пинту в таверне, с вдохновленно рассказывал ему о перестройке виденья химии:
«— Парацельс опровергал учения Галена о гуморах. Утвердил, что здоровье зависит от конкретной концентрации трёх начал: а именно растительной ртути, не путай с металлом, соли и серы. Их стали добавлять в лекарства и это вызвало положительный результат, — всплеснул тогда руками доктор Вуд. — Но важно грамотно поставить диагноз. Малейшая ошибка, и лекарство станет ядом. А алхимиков, как ты знаешь, и так отравителями клеймят.»
Бертрам мог часами заслушиваться подобными монологами о теориях и практических применениях их. А иногда даже и спорить, тем самым раззадоривая учителя.
Вот и сейчас, Бертрам видел блеск в глазах доктора Вуда, и как он довольно мнёт седой ус.
— Ладно, посмеялись и хватит. Заканчивай с приготовлениями и пойдем перекусим. Через два часа за нами прибудет экипаж.
***
Доктору Вуду на днях пришло письмо с просьбой попытаться вылечить дочку одного его знакомого аптекаря. Все считали, что девочка просто простыла, в летнее-то время, но обычное лечение не помогало, и ей становилось всё хуже.
Подъезжая к дому больной, доктор Вуд заметил, как Бертрам встрепенулся и, выйдя из экипажа, стал разглядывать нескольких воронов, сидящих на заборе.
Бертрам же, с замиранием сердца, всё гадал, пытаясь разглядеть среди них сероглазую вестницу. От раздумий его отвлек голос мистера Вотсон, отца девочки, с приглашением войти в дом. Вымыв руки, они поднялись в комнату больной.
Комната Лидии, находящаяся под самой крышей, оказалась просторной для детской, с дубовыми панелями на стенах и настоящим витражным стеклом в окне, сквозь которое лился рассеянный свет. Бертрам, отложив в сторону перчатки, бегло окинул взглядом убранство: добротную резную кровать с пологом, игрушечную карету из ореха на столике, яркий восточный коврик на полу. Ребёнок явно жил в любви и уюте.
Но сама маленькая Лидия была плоха: её знобило от жара, а дыхание напоминало клокотание кипящего котла. Доктор Вуд покачал головой и приложил пальцы к худому запястью ребенка.
— Осмотришь её? — обратился он к Бертраму, заметив его изучающий взгляд. Тот кивнул.
И переведя взгляд на мистера и миссис Вотсон, поинтересовался о наличии флегмы у девочки при кашле.
— Практически нет, но очень надрывно кашляет. Редкий сгусток плотен и имеет жёлтые оттенки.
— Вы собрали телесные жидкости, как я вас просил в письме? — услышав утвердительный ответ, доктор продолжил. — Тогда пойдёмте, вы мне их покажете. А мой ученик произведёт осмотр.
Не дожидаясь их ухода, Бертрам достал свой походный письменный набор, ещё раз оглядев девочку: кожа ещё сохранила лёгкий загар, а русые волосы частично выгорели на солнце. Он пристроился на краю стула у окна. По плотному листу бумаги заскрипело перо, выводя четкие строки:
«Лидия Розария Вотсон, ребёнок восьми лет, пол женский»…
Далее последовала опись жалоб со слов родителей. Девочка накануне перед болезнью накупалась в жару в речке. Взяв запястье Лидии, Бертрам закрыл глаза и сконцентрировался на пульсе. Учащённый, но без перебоев. Девочке явно что-то мешало дышать и от лихорадки её бросало в холодный пот. Приложив ухо к её груди, услышанные хрипы напомнили скрип старой телеги. Все наблюдаемые симптомы были записаны, как и информация о флегме.
Он не заметил, как в углу комнаты, где свет от окна не достигал резного шкафа, на мгновение сгустилась холодная тень – не очертания, а скорее ощущение незримой грани, прочерченной в воздухе. Она растаяла быстрее вздоха, оставив лишь мимолетный холодок за спиной у него. Бертрам лишь машинально поправил ворот рубахи, его внимание всецело принадлежало записям.