***
Спустя месяц Бертрам, устало опустившись на стул после насыщенного делами дня, развернул голубой конверт. В письме – неуклюжий и размашистый детский почерк Лидии и строки о полном выздоровлении вызвали у него тёплую волну радости. Представление о том, как девочка, месяц назад боровшаяся со смертью, теперь бегает и смеется, наполнило его сердце тихим торжеством. В этот миг весь труд, все ночи у печи и сомнения растворились в простом, чистом счастье: он смог помочь. Даже его нынешние знания вернули свет жизни в детские глаза.
Его взгляд скользнул к углу письма, где углем был нарисован ворон с удивительно живыми, ярко-голубыми глазами – точь-в-точь как его собственные. Этот наивный рисунок, где для многих мрачная птица превратилась в символ их маленькой дружбы, тронул Бертрама до глубины души. Выбранный им путь дал возможность вложить частицу своей души, свою веру и умение в хрупкий сосуд чужой жизни, чтобы она засияла вновь. Как капля росы на лепестке, каждое такое спасенное мгновение было бесценным хрустальным даром, ради которого стоило идти дальше.
Бережно положив письмо рядом с деревянной музыкальной шкатулкой, он почувствовал, как бумажный ворон теперь будет его талисманом.
Встреча третья: любовная чума
Дождь стучал по крышам доков и стеклам экипажей словно тысячи костяных пальцев, а туман, пропитанный запахом гниющих водорослей и дёгтя, обволакивал лабиринт трущоб у Темзы.
Бертрам нервно перебирал пальцами и всё поглядывал на доктора Вуда. В отличие от ученика, Джозеф был на удивление спокоен.
Слух о «чумном узле» в подмышке у какого-то моряка разнесся по округе быстрее, чем пожар в пороховом складе. Родня его, перепуганные кузены в промасленных камзолах, ворвались в каморку доктора Вуда с криками: «Чёрная Смерть вернулась! Спасите!». Доктор, однако, лишь хмыкнул. Его насторожило, что в доках судачили только об одном больном. Но на всякий случай доктор Вуд и Бертрам оделись в костюмы и плащи из вощёной кожи, а клювообразные маски, уже набитые ароматной смесью трав, лежали в сумке.
Дом моряка, Тобиаса Грея, и его братьев и кузенов притулился у причала, где стайка чаек рвала рыбу. На скрюченном дубе у крыльца сидели ещё двое воронов, их перья отливали зеленоватым блеском, будто вымазаны медным купоросом. Бертрам замер, заметив, как вороны равнодушно наблюдали за чайками, игнорируя мелкие капли дождя. Что-то в них отличалось от тех, что он встречал ранее возле своего дома или дома Лидии.
Внутри хижины пахло табаком, потом и можжевельником. Тобиас лежал на койке: его тело, когда-то могучее, как корабельная мачта, теперь напоминало иссохший корень. Бертраму сразу бросилось в глаза, что нос матроса как-то искажён и на голове много проплешин.
— О! Прилетели стервятники! — прохрипел Тобиас, харкая кровь в мелкий таз у кровати. — Небось уже жаждете денег от церкви, подтвердив мой диагноз.
— Уважаемый, не торопите события. Сейчас мой ученик проведёт первичный осмотр, — голос доктора Вуда прозвучал с холодом стали. — Сейчас поймëм, что за напасть вас одолела.
Открыв сумку, Бертрам навис над Тобиасом.
— Можете обращаться ко мне — Берт, — мягкая улыбка юноши немного сгладила морщины у хмурого матроса. — Для начала меня интересуют ваши зубы. А потом я осмотрю и ваше тело.
Его дёсны сильно кровоточили и обнажали уже редкие и шатающиеся зубы. И тем не менее язвы во рту имели светлый оттенок. Всё тело тоже было усыпано крупной сыпью, а подмышкой и правда зияла опухоль, похожая на спрута, вцепившегося щупальцами в кожу. Гной сочился сквозь грязную повязку, оставляя на простыне жёлтые пятна.
— Вырежьте эту дьявольщину! — взвыл один из кузенов моряка, тыча пальцем в «бубон». Его лицо, красное от хереса и страха, исказилось. — Иначе же сожгут дом со всем, что в нём!
Доктор Вуд покачал головой и молча достал ланцет. Лезвие блеснуло в свете масляной лампы, и Тобиас застонал. Бертрам приблизил лампу к груди больного. Сыпь, казавшаяся издалека чумными пятнами, при ближайшем рассмотрении складывалась в узор — кольца, как годичные круги на спиле дерева.
— Видишь же, что гной жёлтый, а не чёрный, и сыпь своеобразная. Что думаешь? — Джозеф внимательно смотрел на ученика.
— Rosiola syphilitica, — прошептал Бертрам, вспоминая гравюры из фолианта. — Венерические розы. А ещё, скорее всего, и запущенная цинга.
Родня ахнула. Старший, уже с сединой, заорал:
— Не наговаривайте! Тобиас не похабник! Он три года в море был.
— А в море есть порты, — холодно парировал доктор. — И в тех портах — женщины, которые дарят тепло своих тел любому при деньгах.
— Я не… — начал было Тобиас, но суровый взгляд доктора Вуда заставил его замолчать.