За окном вороны подняли шум, забив клювами в стекло.
— А ну, цыц, пернатые бестии! — и, несмотря на разделяющее их закрытое окно, птицы притихли.
— Что-то подозрительно молчишь. Неужели не будешь упрашивать?
— Разве я вправе? Но мне интересно, почему вы не хотите дать этому человеку шанс на выздоровление, — Бертрам смотрел, как жнец подошла к Тобиасу и презрительно сморщила нос.
— Самое главное — он не жилец. И тут не ваша вина, как и говорил твой учитель — болезнь очень сильно запущена. Да и лечить её ртутью… Одно лечите, другое калечите, но соглашусь, что лучше всё равно ещё нет лекарства. Так что ему уже ничего не поможет. И ещё — он заслужил свою участь. Хоть весь ваш религиозный подтекст для оправдания болезней тот ещё бред, но тут можно сказать, что сей зараза — это кара для него.
Замерев со свежесмоченным в прохладной воде полотенцем, Бертрам недоумённо посмотрел на жнеца.
— О, нет! Тебе не стоит знать, что этот моряк творил. Пожалеешь.
— А вам откуда известно? — полотенце легло на вспотевший лоб Тобиаса.
— Жнецы видят всю прожитую жизнь. Так что поверь мне на слово и не надейся его вылечить. Ты только оттягиваешь ему мучительную смерть, — с этими словами жнец рассеялась в лучах рассвета.
***
Как Бертрам и доктор Вуд ни старались, но Тобиас умер через неделю. Болезнь измотала так, что тело просто сдалось, сорвалось, как парус под ураганом.
Жнец, позже представившись Натой, появлялась каждый день и равнодушно наблюдала за тщетными попытками Бертрама найти хоть малейший прогресс в лечении.
Подготавливая труп к захоронению и смазывая его сильно пахнущими маслами, чтобы перебить гнилую вонь, Бертрам старался не замечать нагло сидевшую ворону на створке открытого окна.
— Закончил? — Ната всё так же сидела на подоконнике, покачивая закинутой ногой на другую ногу.
— Закончил, — Бертрам отошёл от кровати и стал мыть руки в тазу.
— Ну и славно, а то надоело мне сюда таскаться да видеть твою кислую моську.
— Причин для радости не было, — с тоской отозвался он.
Ната фыркнула:
— Дуешься, что не спас этого моряка? Или что не Цици пришла?
Бертрам промолчал, но решил обернуться, поняв, что Ната слезла с подоконника. Жнец, ухмыльнувшись, подошла к трупу. Тонкие бледные пальцы ловко выхватили кинжал с рубином. Лезвие было направлено на переносицу и резко воткнуто в неё. Ошарашенно смотря на это, Бертрам всё же заметил, что на коже не было и следа от него. Убрав кинжал на место, Ната протянула руку:
— Твоё время, покинуть это бренное тело, пришло.
Бертрам захлопал ресницами: он совсем не ожидал увидеть, как практически прозрачный силуэт встаёт из тела моряка и берёт за руку жнеца.
— Ну, Берт, прощаться не буду. Кто его знает, может, и ещё раз пути пересекутся, — Ната, переведя взгляд на него, заметила немой вопрос. — Любопытно, куда отправляются души? Не скажу, узнаешь сам, когда придёт время.
С умиротворённой улыбкой жнец вместе с душой исчезла. Ворон за окном так же тихо улетел.
***
После похорон Тобиаса Бертрам стоял у пирса, разглядывая водную гладь. Томми был рядом и тихо всхлипывал. Бертрам не знал, что и сказать: неприятная смесь из грусти и терзавшей совесть из-за несбывшегося обещания, данного мальчику, опустошала его. Так и не найдя нужных слов, он только положил руку на макушку Томми, слегка её потрепав. Недалеко от них на песке, у самой кромки воды, сел ворон и стал клевать остатки рыбьей головы.
— Брат Уил рассказывал, что вороны забирают души усопших и уносят их далеко за море, чтобы эти души жили в другом мире, — неожиданно заговорил Томми. — Душу Тобиаса же унёс ворон?
Проглотив остаток рыбы, ворон громко каркнул и взметнулся обратно в небо, пролетев над ними.
— Думаю, да. Вороны в конце уносят наши души в иной мир.
Встреча четвёртая: кровавые дюны
Знойное лето раскалило землю до трещин, а воздух дрожал вдалеке. Всех взбудоражила новость, что Дюнкерк пал: англо-французские войска вырвали его из рук испанцев, но цена оказалась страшной.
Война длилась уже несколько лет. Родители Бертрама очень переживали, что его, как и других молодых мужчин, заберут на фронт. Но участь эта Бертрама миновала. Джозеф Вуд в цехах числился уже как алхимик, и поэтому как его, так и его ученика — а ныне помощника — на сам фронт не призвали, как и других коллег.
Алхимики, особенно последователи Парацельса, до сих пор считались «учёными еретиками», и подавляющее число не желало конфликтов на почве разных взглядов внутри армии или излишнего привлечения внимания инквизиции. Также алхимиков считали слишком ценными для фронта. Их руки были нужнее в лабораториях, чем в окопах. Некоторые алхимики изготавливали и улучшали порох или иные взрывчатые вещества. Но не менее ценными были те, кто изучал ятрохимию и мог готовить мази из медного купороса или селитры, останавливающие гангрену, или дистиллировал спирт для обработки ран — то, что солдаты называли «дьявольским зельем». К последним, изучающим и практикующим ятрохимию, Бертрам Норс с Джозефом Вудом и относились.