Конечно, в военных госпиталях доминировали хирурги-консерваторы старых учений, которые предпочитали ампутации и прижигания. Алхимики, предлагающие альтернативные методы, часто сталкивались с сопротивлением. Но время показало, что их методы лечат эффективнее.
Доктор Вуд недовольно ворчал, когда читал письмо, где ему с помощником и ещё несколькими алхимиками было велено прибыть в иные полевые госпитали недалеко от Дюнкерка. Рук врачевателей там катастрофически не хватало.
Бертрам порядком устал от долгой дороги, но и не думал жаловаться, морально готовясь к сложным ранениям и не только. Он вспоминал, как неделю назад перечитывал весточку от семьи, где мать, наверняка дрожащими руками, писала: «Слава Господу, что тебя не бросают в мясорубку. И ты спасаешь жизни, а не забираешь». Отец больше интересовался, в каком состоянии прибыло сырьё для лекарств и мазей, что он отправил сыну. Лёгкая улыбка смягчила уже более серьёзное и порядком заросшее щетиной в дороге лицо Бертрама. Вместе с воспоминаниями о заботе родителей в памяти всплыли и слова Цецилии, что она рада его успехам и сопереживает, когда ему не удаётся спасти чью-то жизнь. Но главное — не жалеет, что заключила с ним договор тогда, тринадцать лет назад.
Их встречи были редки, и, как потом выяснилось, каждый жнец посещает определённый круг людей. Цецилия являлась только детям и старикам, и крайний раз они увиделись чуть более полугода назад как раз у старушки, что уже сильно страдала от лишнего веса и тяжёлой формы болезни «королей» — подагры. Больная категорически не желала менять рацион и только утихомиривала боль в суставах сначала маковым маслом, а потом и более серьёзными настойками. В итоге её сердце не выдержало. Доктор Вуд долго тогда причитал и называл умершую упрямой ослицей.
Колеса повозки глухо бились о колеи, выбитые дождем и пушками. Запах конского пота, дегтя и сырой земли висел в воздухе гуще тумана. Бертрам, откинувшись на спинку сиденья, машинально перебирал пальцами пакетики с сушеным тысячелистником и шалфеем в лежащей аптечке на коленях. Со стороны он выглядел сосредоточенным, но мысли уже были далеко от будущих гангрен и лихорадок.
Он знал: на столько вдали от родных мест Цецилия не явится за почившей душой. Предстоят новые знакомства. Другие жнецы. А милый сердцу образ пока только терзает своей призрачностью. Тоска, обреченного на малые встречи, тяготила, как и иные мысли. Догадывается ли она, что его сердце сжимается не от страха перед её сутью, а от иного? От подобных разговоров, как и об самих жнецах, Цецилия всегда увиливала, переводя тему.
Повозка встряхнулась и Бертрам услышал бурчание доктора Вуда об ухабасти пути. Подъезжая к месту назначения, никого не удивил представший пейзаж. На крыше временного госпиталя — старого амбара с соломенной кровлей — сидели вороны. Много воронов. Их чёрные крылья блестели на солнце, а карканье сливалось с гулом мух, роящихся над грудой окровавленных бинтов чуть дальше от входа. Часть из них сушились, а несколько женщин уже застирывали новую партию.
Хмурясь, доктор Вуд поправил очки.
— Не забывай, Бертрам, — сказал он, — нас терпят, пока мы полезны. Но если кто-то решит, что наши соли «пахнут серой», нас отправят не на фронт, а на костёр.
Бертрам кивнул. Он знал: их неприкосновенность держалась на тонкой нити. Пока они превращали яды в лекарства, власти закрывали глаза на их «странности». Но стоило одному солдату умереть от ртутной мази — и всё изменится.
Сойдя с повозки и разглядывая самого крупного, старого ворона и других, Бертрам понимал одно — здесь он точно не видел спутников уже знакомых ему жнецов.
Старый ворон с крыши внезапно сорвался в полёт, громко каркнув, и вслед за ним ещё несколько воронов улетело.
— Любишь же на вороньё заглядываться, — ухмыльнувшись, доктор Вуд толкнул дверь амбара, и в нос ударил смрад — смесь гноя, пота и ладана. — А вот и наши враги — гангрена и невежество. Летом раны гниют быстрее, и, видимо, здесь нам понадобятся все соли Парацельса. И, возможно, даже придётся где-то ещё их брать.