Вири яростно сверкнула на него глазами, не доставив ему удовольствия вопросом о том, что он имеет в виду.
Но он всё равно ответил.
— Ты правда думал, что я не знал о побеге твоего брата из его уютной маленькой тюрьмы? Что я не был в курсе его планов найти Хранителя и о том, как он собирался использовать свое магическое желание? Что я не подстроил всё так, чтобы Рив — о, так удачно! — узнал об опасности, которая последует за моей смертью? — насмешливый смешок. — Бедный Рив. Он сыграл мне на руку, когда разыскал тебя, а ты сделала именно то, чего я и ожидал, освободив его из Андерлока. Вы двое спасли мне жизнь — как я и знал. Так что, как я уже сказал, мне стоит тебя поблагодарить.
Вири ненавидела каждое его слово. Ненавидела его самого.
— Мы спасли тебя только потому, что были вынуждены, — прорычала она, испытывая отвращение от того, как легко ими с Ривом манипулировали. — Это не значит, что мы не собираемся тебя остановить.
— Чего ты до сих пор не поняла, так это того, что тебе не следует пытаться меня остановить. Я делаю всё это ради тебя, Виридия. Если ты до сих пор этого не осознала… — Лорд-Жнец покачал головой, словно разочарованный, хотя единственное, о чем могла думать Вири, — это то, что он безумен, если верит в подобную чушь. — Жаль. Но это мало что меняет, потому что одно лишь презрение тебе не поможет, а никто другой всё равно не успеет вмешаться — не за те восемь часов, что остались до прибытия Авроры.
Кровь отхлынула от лица Вири. Когда она уходила из башни Хранителя, был едва рассвет. Если до кометы осталось всего восемь часов, значит, она была без сознания гораздо дольше, чем думала.
— Но я также достаточно умён, чтобы не недооценивать тебя, — продолжил он, — что, к несчастью для тебя, означает, что я не могу рисковать и допускать какие-либо проблемы до наступления темноты. В конце концов, мы оба знаем, как ты мастерица выбираться из безвыходных ситуаций.
Вири нахмурилась.
— Ты обо мне ничего не знаешь. — Хотя в данном случае он был прав, и она была намерена доказать ему, насколько именно она «мастерица».
Ещё один мрачный смех:
— Думаешь, я не наблюдал за тобой все последние семь лет? Даже до того?
Дрожь пробежала по спине Вири при мысли о том, что он всё это время шпионил за ней. Но тут она уловила кое-что ещё из сказанного им.
— Если я для тебя такая угроза, почему я здесь? Почему ты держишь меня в живых? — Она была во власти жнеца, который вырубил её, но вместо того, чтобы причинить вред, они притащили её в этот затхлый склеп и бросили здесь. В любое другое время она бы благодарила судьбу. Но сейчас… здесь происходило что-то большее.
— Потому что, если сегодня ночью всё пойдёт не по плану, — ответил Лорд-Жнец, — то я всё-таки буду нуждаться в тебе.
— Что это значит…
— С меня хватит ответов на твои вопросы, — нетерпеливо бросил он. — Скоро увидимся, Виридия Солейс. Лучше отдохни перед тем, как начнётся всё самое интересное.
Отдых был последним, чем собиралась заниматься Вири. У неё оставалось восемь часов, и она планировала использовать каждую минуту, чтобы выбраться из собора, спасти детей и сделать так, чтобы Лорд-Жнец больше никогда никому не причинил вреда.
Но затем она поняла: его слова были не советом.
Это было предупреждение.
Потому что взмах его руки послал в её сторону волну элликсена, и второй раз за это утро она рухнула на землю, моментально провалившись в беспамятство.
33
Когда Вири очнулась во второй раз, она была уже не в подземном склепе, а в огромном сводчатом зале. Воздух был настолько холодным, что её дыхание превращалось в облачка пара перед лицом.
Всё разом нахлынуло на неё; адреналин ударил в голову, когда она осознала, что привязана к треснувшей мраморной колонне — одной из многих, что выстроились вдоль сводчатых стен необъятного центрального зала собора. Поверхности были покрыты мхом и плесенью, словно природа отвоевала это пространство: лианы обвивали колонны и змеились по разбитому полу, подобно гадюкам, готовым к броску. Куда бы она ни посмотрела, везде было что-то сломанное или истлевшее: разрушенные статуи, расколотые скамьи, осколки стекла, груды обломков, усеивающие пространство вокруг белых гробов — всё это вело к возвышению, единственному месту, которое выглядело нетронутым временем. Позади него возвышалась огромная фигура древней огненной птицы — символа смерти и возрождения, — с распростёртыми крыльями и хвостом, расходящимся подобно языкам пламени. Она была столь же прекрасна, сколь и ужасна, а её глаза-бусины, казалось, светились, взирая на каменную плиту, установленную на возвышении.