А пацаны появлялись еще и еще... Саня Вербицкий, Виталька Зотов, Саня Кочетов...
Слезы хлынули нескончаемым потоком. Колян схватился за голову и завопил:
- Пацаны-ы-ы! - раздирая глотку, сложившись пополам. А когда поднялся и вновь посмотрел в зазеркалье, все боевые товарищи все еще безмолвно смотрели на него. Неимоверным усилием он подавил рыдания и замер, заглядывая каждому в мертвые глаза. Боевые товарищи одновременно громко вдохнули и, будто в стерео-наушниках, он услышал зловещий шепчущий хор:
А ты - живой... ты - живой... живой... живой...
Застонав, Колян безуспешно попытался закрыть уши и заорал на свое отражение. Пунцовая маска ярости норовила выдавить налитые кровью глаза из орбит. Жилка на шее распухла жирной синей змеей, в теле которой из сердца в мозг неслись миллиарды эритроцитов с живительным кислородом и ядовитой, с каждым ударом пульса утверждающей свою доминанту, мыслью: "Убей себя! Умри!"
- Не-е-е-ет! - он рвал голосовые связки, пока не выдавил из бронхов весь воздух. Развернулся, зажмурив глаза, и, левой рукой будто оттолкнув призраков, помчался к выходу.
Убей себя... Умри...
- Прочь! Вы не настоящие! - выл Колян.
Входная дверь хорошо прогретого буржуйкой домика с размаху ударилась о перила крыльца, выпустив столп горячего пара. Он моментально остыл, став частью сочельника.
...Иди к нам...
Колян, исступленно рыдая, повернулся лицом к косяку. Его постаревшая деревянная фактура отпечаталась на сетчатке и молниеносно придвинулась к глазам! Он очень хорошо помнит ее рисунок...
...и звук! И внутри головы, и снаружи...
БАМ!
Так же быстро отдалилась и опять...
БАМ!
Умри... - не стихали голоса.
Из рассеченного лба хлынула струйка горячей крови...
БАМ! БАМ!
Убей себя! Иди к нам! - срывался на стон шепот призраков.
Кровь остается на косяке и жирные капли ее разлетаются от следующего
БАМ!
Потом еще раз! И еще! А когда перед глазами появилось полупрозрачное алое поле и на нем расцвели черные розы... он помнил, каково это - терять сознание:
- Нет! Нет, я не могу! - остановился и стек по противоположному косяку на порог. Но не смог удержать равновесия и повалился на низкое крыльцо. Оттуда по инерции сполз на утоптанную дорожку. Она к мелкой синей калитке в косом заборчике и дальше к огням деревни, мелькающим между темными стволами сосен. Колька, бессильно рыдая, перевернулся на спину, схватил горсть снежного пуха, кинул себе в лицо. Еще горсть. Растер двумя руками, смешав с кровью и слезами. С трудом сел, оглядывая руки и щедро орошая дорожку кровью. Медно-соленая смесь потекла вниз по шее. На безрукавой тельняшке расползалось красное пятно по груди и животу. Перевернувшись на четвереньки, он попытался встать. Но слишком резко выпрямился, вновь упал навзничь и заплакал. Отчаянно. Как, проснувшись в ночи, зовет маму младенец.
Слезы окончательно смыли пурпурную пелену с глаз, открыв взору великолепие зимнего ночного неба, и он ощутил страх захлебнуться сиянием пролитого кем-то великим миллиарды лет назад звездного молока. Пораженный такой внезапной сменой картинки, Колян затих и... успокоился!
И в этом спокойствии... Секунда. Всего одна, которую он помнил лучше других. Мгновение, на которое он увидел звезды иначе. Они все будто изменили свое сияние в левую сторону спектра - до густого фиолетового. Но самое главное - он почуял это - звезды тоже видели, обнаружили его! Но как-то злобно, словно исподлобья... Колян помотал головой. Она отозвалась дикой болью, зато небо обрело привычные краски. Он уловил свист стелющегося по сугробам, несущего с собой ледяной порошок, пронизывающего ветра. Дверь, скрипнув, ударилась о перила... Пара саморезов в петлях выскользнули из трухи косяка и покатились по окрашенным ступенькам.
- С-с-скользкие, заразы! - его колотила крупная дрожь. - Холодно. Как же х-х-холодно, - переворачиваясь. - Хватит с м-меня этого.
Пошатываясь, он заволок себя в домик, попытался закрыть дверь - не тут то было. Засов-защелка провалился внутрь замка и застрял.
- Да и х-хрен с-с-с ним! - он взял с лакированного шкафчика при входе лист газеты, сложил в несколько слоев и сунул в щель между косяком и полотном двери. Махнул рукой:
- Д-держится вроде.
Устланный крашеными листами фанеры пол сиял посередине расплывчатым бликом от единственной во всем домике лампочки. Отвратительно-болотного оттенка обои по всему периметру покрыты желтоватыми потеками от потолка до пола. Жалкое подобие тюли на окне напротив иногда колыхалось при порывах ветра. В метель тут было, мягко говоря, страшновато - стены ходуном ходили. Слева в углу орал компрессор "Орска" (тоже подарок одного из местных), рядом на столе воняла открытая с утра, так и не тронутая, банка шпрот. Он поднял упавший стул, отряхнул и напялил китель, что висел на спинке. Прошел пару шагов к буржуйке. Открыл и положил в тлеющие угольки пару полешек из импровизированного склада справа. Встал, оглянулся, и, чуть помявшись, проследовал к зеркалу.
Обросшая щетиной красная морда с усталыми глазами была обрамлена черными, пропитанными кровью, патлами. Лоб - сплошной кусок синей горной породы со вскрывшимися жилами рубедо. Ставшая красной в коричневую полоску, тельняшка стекала выправленным краем на форменные брюки. Тонкие, по локоть в крови, плети рук висят по бокам.
- Трус! - с отвращением бросил он отражению. - Не можешь даже сдохнуть достойно, слабак! Что будешь делать теперь? Травить себя? И все вокруг?
- Да... - к удивлению ответствовало оно и скосило взгляд к лавке слева. - Отметим?
Колян проследил за его глазами.
- Наливай...
С того Рождества это стало его девизом по жизни.
Отец Илия через какое-то время опустил руки (и кулаки) в попытках достучаться до Николая. Всему миру и уж тем более жителям городка тоже было все равно сколько он пьет, чем питается и где достает сырье для своего самогона.
Черт с ними
,
со всеми! И с
о мной
.
***
На заваленном стеклотарой, ветошью и прочим хламом заднем сидении "шестерки", лежал, положив морду на передние лапы, трехцветного окраса беспородный кобель и с грустью следил за хозяином. Сегодня пса тоже целый день мучают вспышки из прошлого.
Он не помнит, как очутился в воде тогда.
Помнит, что неведомая сила несла его дальше и дальше, крутила.
Помнит, как отчаянно молотил пухлыми лапками в ледяной воде. До боли в жилах вытягивал шею, задрав нос, чтобы тот ни в коем случае не ушел под воду. Окуда-то он точно знал, что должно делать его тело.
И еще помнит, как пищал и скулил все время, пока кто-то не схватил его в охапку, сжав цепкими пальцами маленькое тельце. Он продолжал извиваться всеми окоченевшими от холода конечностями.
Потом короткое падение, глухой удар о что-то твердое и темнота. Его накрыло сверху чем-то теплым, и по всему телу пошла приятная высушивающая шкуру возня.
Тогда он вспомнил маму, ее мокрый теплый язык, ее заботливые зубки, нежно сомкнутые на загривке, вкус ее молока. И толкотню братьев и сестер по бокам. Совсем недавно они были все вместе. Что произошло?
А потом темнота исчезла. Во внезапно вспыхнувшем свете стали понемногу вырисовываться черты его спасителя. И как же он рад его видеть! Он бесподобен! Нет, пес просто должен его облизать! Что и делает, подавшись всем своим существом к небритой щеке. Он вдыхает запах его кожи и влюбляется в него сразу же. Человек отрывает сырой комок любви от лица и на вытянутой руке с презрением разглядывает его. Щенок, поджав хвост, со страхом смотрит на воду внизу. Неужели выбросит?
Нет! Лишь швыряет его на дно лодки и говорит:
- Везучий ты, псина... Мне нужен сторожевой пес, ясно? Так что, давай без этих нежностей!