Глава VI.
Ах, Мэри! Если б она знала! Хотя, она, наверняка, знала, как эти двое давно, и оба по уши, влюблены в нее. Они любили ее белокурые, искрящиеся светом, локоны. Каждый взгляд ее, неземного ярко-бирюзового цвета, выразительных глаз на пару мгновений останавливал их юные сердца. И после этой паузы они начинали биться вновь с неумолимой быстротой. Они ловили каждое движение ее пухлых губ, когда она говорила. Ее голос нектаром разливался по всему телу, заставляя трепетать крылышками сотни бабочек в животе. А когда она смеялась, запрокинув голову, подставив лучам солнца тоненькую шею... Господи! Хотелось сжать все счастье мира у себя в ладонях и подарить ей, лишь бы она всегда продолжала смеяться.
Ее естественная пригожесть, которую даже не приходилось поддерживать и преукрашивать, с первого класса играла с ней злую шутку. Она была изгоем среди уже начинавших пользоваться маминой косметикой девочек, в то время как все мальчики, на уровне инстинктов, вожделели к ней - кто тайно, кто открыто, кто агрессивно-открыто. В общем, мужским вниманием она обделена не была.
Машка рано осиротела. Мама и папа погибли в аварии на трассе, возвращаясь из районного центра с подарком для дочурки на пятый день рождения. Это был плюшевый мишка, которого она до сих пор укладывает с собой спать. Да, этому подарку везло гораздо больше, чем Байрону.
Жила она за территорией военного городка, за рекой, в доме родителей с бабушкой Ритой, которая после несчастного случая перебралась сюда растить любимую внучку. Ранее белоснежный, домик-мазанка с мореными окошками, слегка обветшал за годы без мужской руки: местами потрескалась побелка, на углу у крыльца отмостки почти не было, какой-то хулиган, кинув камешком, оставил скол на окне в кухне.
Здесь, вместе с бабулей, они вели свое хозяйство: стареющая корова Фроська, коза, которая разрешала себя трогать только старшей хозяйке; пяток кур с кочетом - еще куда ни шло; соток семь огорода с теплицей и насаждениями. Работы было много, но жаловаться Машка все равно никогда не стала бы.
Учитывая возраст девочки, стоит признать, что внешне она уже весьма преобразилась. Появились характерные округлости, так часто приковывающие похотливые взгляды парней постарше или, того хуже, всяких дяденек.
Например, нового учителя по математике - Максима Георгиевича.
Его педантично выщипанные бровки и противный, не свойственный мужчине лет тридцати, высокий голосок вызывали надрывные смешки у учеников. Когда он выслушивал чей-то ответ, он постоянно вертел в своих холеных пальчиках какую-нибудь мелочь: колпачок от ручки, монетку, кусочек бумаги. Мальчики-задиры при нем не стеснялись орать, плеваться жеваной бумажкой из трубочек, списывать, кидать самолетики и записки - все равно этот олух ничего не сделает. Как-то раз они даже украли со стола его очки. Тот просто достал новые из своей сумки. Он делал вид, что не замечает этих издевательств, видимо решив, что заставлять уважать себя и свой труд - выше его достоинства.
- Очнись и найди его в себе хоть каплю! - говорили ему коллеги, которые давно работают в деревенской школе и знают, что без строгой дисциплины ты - никто в глазах этой необразованной шпаны.
Но он твердо верил в свой путь.
В конце мая, он попросил Мэри остаться после урока стереть с доски и полить цветы. Искаженные оконным стеклом лучи солнца заливали просторы линолеума и измученные потеками неоднократной халатной перекраски парты и стулья. На задних столах красовались традиционными синими чернилами самые похабные рисунки и словечки великого и многогранного языка.
В тот день она была одета в коротенький сарафан с белым воротничком и босоножки - один из самых дорогих своих нарядов. На улице припекало майское солнышко, и настроение одеться так легко было мотивировано далеко не желанием подчеркнуть свою красоту. О ней она и без того была высокого мнения.
Учитель неотрывно заполнял журнал, сидя за столом, что стоял на подиуме вдоль бордового полотна школьной доски. Из распахнутой двери лаборантской тянуло табачным дымом. Машка как следует вымыла доску куском губки, иногда смачивая ее под ледяной струей из крана при входе в кабинет. Набрала воды в обрезанную пластиковую бутылку на поливку. Встала на стул, чтобы добраться до цветка на книжном шкафу и почувствовала потную ладошку на покрытой легким пушком коленке (как сукин сын так быстро и бесшумно подошел?) Годы каждодневных мальчишеских приставаний не прошли даром. Мышцы другой ноги среагировали молниеносным ударом в гладко выбритый двойной подбородок Максима Георгиевича. Он вскрикнул и, размахивая руками, отпрянул. Без того противная физиономия приобрела пунцовый оттенок и, ощерившись, двинулась на девочку. Она потеряла равновесие, стул под ней предательски пошатнулся, и упала прямо к нему в объятия, щедро окатив себя и учителя остатками воды из бутылки. Сарафанчик задрался, обнажив белую ткань трусиков Мэри.
В этот момент открылась дверь. Появилась сумасшедшая пудельская морда директрисы. Она ненавидела детей и весь мир. И это было самое взаимное чувство из всех возможных.
- Что тут присходит?! - завопила мымра.
- М-м-м... - замычал учитель.
Глаза его метались. То смотрели на подозревающую неладное директора, то умоляли оказавшиеся так близко глаза девочки ничего не рассказывать, то косили вниз и набок, стараясь отпечатать в памяти еще больше оголившиеся ножки юной прелестницы.
Мэри недолго копалась в своем арсенале многозначительных вглядов и, скрипнув зубами, одарила его самым презрительным из них. Отцепившись от него, повернулась и просияла:
- Ничего, Надежда Александровна! Я поливала цветок на шкафу, стул покачнулся и я стала падать! Если бы не Максим Георгиевич - расшибла бы голову, наверное!
- Да, кхм... я подоспел вовремя, кхм! - он начал пятиться назад. Его взгляд против воли хозяина вцепился в торчащую из под среза платьица тоненькую сиреневую линию на трусиках девочки. Максим Георгиевич зашелся кашлем и отошел к окну.
Директор, сузив глаза в щелки, посмотрела на них еще пару секунд. Машка почти услышала несвойственную ее собачьей внешности утробную кошачью злобу, клокочущую в женщине. Но Надежда Александровна просто развернулась и поцокала дальше по коридору.
Мэри с облегчением сняла маску "Ну что вы, сударыня, все в порядке", повернувшись на каблуках, подошла к задыхающемуся кашлем
Чтоб ты сдох сейчас же!
учителю. Развернула к себе лицом и, наставив на него палец, зашипела:
- Не знаю, на что ты надеялся, но если еще раз меня или кого-нибудь так тронешь, будь уверен, я лягну тебя гораздо ниже и больней. Да так, что глазные яблочки с шарункулами местами поменяются! Усек, козел?
ТЫ? Я сказала ему ТЫ? Ага! А еще козел и шарункулы!
Он энергично закивал.
- Н-не р-рассказывай, п-п-прошу тебя, Машенька! Никому!
Она сжала кулачок перед его испуганным лицом, борясь с желанием пустить его в ход, но:
- Секреты хранить я умею!
Мэри, Мэри... Это совсем не тот случай. Она хлестнула его по щеке упругими локонами в прощальном развороте и пошла к выходу.
- Эй! - позвал учитель.
Она застыла в дверях.
- З-з-з-з...
- Ну, что!? - нетерпеливо крикнула Мэри
- З-зови меня М-Макс.
Она закатила глаза и удалилась.
А эти издевательские ощупывания мальчиков-сверстников на переменах? Почему они в этом возрасте такие глупые и грубые? Только Митька и Сашка были с ней милы с самого начала. И нередко, ценой синяков и ссадин, защищали ее достоинство. И, она это знала, всегда будут. Она знала, что и эти мальчики тоже взрослеют. Сотни раз замечала с какой тоскливой нежностью они порой смотрят на нее. Как заливаются краской, когда она говорит, что первой полезет на дерево, башенный кран на стройке или в Большой Дом, а на ней одета юбка. Чувствовала их дрожь, когда была рядом и, быть может, дрожала сама. Но в любом случае это вовсе не причиняло неудобств. Напротив, ей нравилось, хотелось этого, даже почти не было стыдно, оттого что они любовались ею. Оба. Наверное.