Мерно звучали слова, кричали птицы, передравшиеся за крупную гроздь ягод, поодаль глухо рыдала беременная баба, закрывая опухшее от слез лицо уголком платка. По бокам к матери жались два зареванных паренька в поношенных кожушках.
Жалко бабу. Как она теперь без кормильца детей поднимать будет?..
— Чего застыл? Надеешься, здесь и останусь? — раздался из могилы отрезвляющий голос креффа. — Руку давай.
Помогая наставнику выбраться, Тамир поразился тому, что даже его собственная, изрядно озябшая ладонь ощутила холод ладони Донатоса, которая казалась остывшей, как у покойника.
Впрочем, несмотря на то, что некромант должен был бы закостенеть от холода, двигался он с прежней легкостью и уж тем более не растратил своего яда.
— Что я делал? — поинтересовался у ученика крефф, прежде чем дать знак начинать погребение.
Тамир захлопал глазами. Он, пока стоял без дела, унесся мыслями так далеко, что не особо присматривался. Взгляд Донатоса стал тяжелым.
— Что я делал? — повторил наставник и добавил: — Если не дождусь ответа, положу в домовину к покойнику и прикажу обоих заколотить до завтрашнего утра. Отдохнешь, соберешься с мыслями.
У парня сердце подпрыгнуло к горлу. Он уже слишком хорошо знал некроманта, чтобы не углядеть в его словах пустую угрозу. Поэтому юноша глухо, стараясь ничего не упустить, начал перечислять.
— Вот видишь, — спокойно заключил Донатос, — не такой уж ты и дурак, каким кажешься.
Лишь после этого он дал знак терпеливо ожидающим сельчанам.
Мужики, скинув шапки, заколотили крышку домовины, затем подняли на рушниках последнее пристанище человека на земле и по знаку колдуна опустили его в могилу. Крефф подновил ножом рану, чтобы кровь бежала быстрее, и щедрой горстью вещей руды окропил гроб. Тамир, не дожидаясь приказа, скинул с плеча мешок, развязал горловину, вытащил на свет связку оберегов и подал ее наставнику. Тот даже не перебрал висящие на безыскусных шнурках ладанки, небрежно выхватил самую невзрачную и швырнул в могилу. А в каждом движении было столько рутинной отточенности, заученности, что становилось и тоскливо, и страшно одновременно. Смерть была для Донатоса всего лишь ремеслом.
Пока ученик отмечал это, наставник выжидающе смотрел в его сторону. И лишь спустя мгновение Тамир понял, чего он ждет и, торопясь, начал читать упокойный заговор. Слова на языке Ушедших давались с трудом — гортанные звуки царапали горло и падали в студеный воздух, словно пригоршни камней. Мужики взялись за лопаты и по крышке домовины застучали комья земли. Бабий плач перешел в надрывный горестный крик.
— Язык прищеми, — негромко сказал крефф вдовице, и что-то было в его голосе такое, отчего несчастная осеклась на самой высокой ноте, — нечего глотку драть. От воплей твоих он не оживет. А подняться может. Заговор еще не в силе.
И он усмехнулся, видя, как исказилось в ужасе лицо женщины.
Тамир похолодел. Потому, что наставник… врал! Бесстыже, пользуясь невежеством окружавших его людей. Послушник же знал — мертвяк не встанет, заклинание отзвучало, оберег брошен, земля и та отчитана. Уж чего-чего, а тщательности Донатосу было не занимать. Так зачем же он не дает вволю выплеснуть горе осиротевшей родне?
— Дык день же еще, — незаметно подошедший староста, озадаченно почесал затылок, — они ж днем спят! Пущай Свирка поплачет, отведет душу.
— На поминках пусть завывает, — ответил некромант и заключил, — собьет вот этого дурня своим ором, весь обряд псу под хвост полетит.
И Тамир в этот миг понял, что на самом-то деле креффу просто надоело слушать причитания несчастной бабы.
Ночевать ученика мага отправили в дом вдовы. Сельчане рассудили, что ей так будет спокойнее. Все ж с колдуном не столь страшно встречать первый после похорон заход солнца.
Заплаканная вдова, была старше своего постояльца от силы лет на пять, и привечала парня как могла. На стол были поставлены лучшие яства и даже глиняная плошка — единственная расписная в доме.
Темная баба не знала, как угодить высокому гостю и почтительно величала его «господином». От этого юному послушнику становилось неуютно и тошно, будто он, не имея на то права, получал что-то, еще не заслуженное.
Креффа же принимали в самой богатой избе — у старосты.
Ночью, лежа на хозяйском месте — на широкой лавке, укрытый теплым меховым одеялом, Тамир долго не мог уснуть. Слушал, как за плотно закрытыми ставнями свистит ветер и от глухого отчаяния и тоски в этот миг спасли только мысли об Айлише. Как она там? Скучает, наверное… В другом углу жалко всхлипывала под тощим одеялом безутешная вдовица. Под ее тихий плач парень, наконец, погрузился в смутную полудрему.
Утром, когда его лошадка трусила следом за жеребцом Донатоса, невыспавшийся, разбитый, озябший Тамир проклинал Дар, и свою судьбу, которая так насмеялась над ним, дав способности к магии мертвых.
…Все его последующее учение больше походило на каждодневную пытку.
Однажды неркомант привел ученика в мертвецкую и велел разрезать опухшему перележавшему покойнику грудину, чтобы вывернуть ребра и подобраться к потрохам. Но парень, едва взявшись за широкий нож с зазубринами на лезвии, не выдержал и кулем повалился на пол. Запах гниющей плоти и вид голого синюшного трупа уже вызывали у него ужас, а при одной мысли о том, чтобы пилить кости и резать человеческое тело, словно овечью тушу — сознание уплыло в неведомые дали. Пол и потолок каземата поменялись местами и начинающий маг смерти рухнул на каменные плиты, увлекая за собой высокий стол с ножами, пилами и молотками.
Пара хлестких пощечин и ведро ледяной воды быстро привели ученика в чувство. Он слепо моргал, пытаясь понять, где находится, что случилось и откуда так омерзительно несет тухлым мясом. И только слова креффа окончательно прояснили послушнику ум:
— Или ты сделаешь, что приказано, или останешься тут до утра. В одиночестве. Уж после этого точно полюбишь покойников.
Как он резал, пилил и выворачивал смердящую осклизлую плоть, Тамир запомнил на всю оставшуюся жизнь. А еще запомнил, как долго и мучительно его рвало желчью, и боль скручивала живот, а ослабшее тело дрожало, обсыпанное ледяным потом. Донатос все равно в ту ночь бросил его одного в каземате — отмывать покойницкие нечистоты и собственную рвоту.
После этого урока впервые поесть Тамир смог только через три дня. И хотя сжевал он всего один сухарь, нехитрая трапеза удержалась в животе ненадолго. А мясо парень не ел вплоть до самой зимы — от одного вида и запаха скручивался в узел и блевал без остановки. Донатос, заметив, как осунулся и побледнел ученик, сказал лишь: «Ты на своем подкожном сале год можешь жить, не жрамши».
Учились некроманты по ночам. Как объясняли Донатос и Лашта (еще один крефф колдунов) время некроманта — ночь. Магия мертвых сама по себе штука жуткая, поэтому учиться ей следует так, чтобы навсегда вытравить из себя страх перед покойниками, Ходящими и даже простой темнотой.
Среди учеников Лашты была одна девка по имени Зирка — невысокая, кряжистая и простодушная, но темная-а-а… беспросветно. В ней чувствовалась какая-то глубокая внутренняя сила, которая была вызвана не столько душевной стойкостью, сколько неумением тонко чувствовать мир. Тамир смотрел на нее с завистью, когда она говорила:
— Ну что, что человек? Внутре-то все, как у хряка: потроха, кости да мясо.
Зирка казалась неземным существом! Пятеро парней — остальные ученики двух креффов-колдунов — завидовали ей смертно. А потом девка пропала. Тамир решил, что наставник положил ей какой-то особый урок, но прошла седмица, другая, а Зирка не появлялась. Тогда ученик Донатоса спросил у одного из ребят Лашты — белобрысого паренька с отчаянно бесцветными глазами — куда исчезла чудная послушница? В ответ тот буркнул:
— Мертвяк загрыз… Упокоили уже.
Тамир побелел. Он как-то забывал о том, что леность и глупость в Цитадели могут быть смертельны, а теперь в памяти всплыли слова главы Нэда, услышанные в первый день приезда.
Донатос, который, несмотря на свою черствость и равнодушие, был весьма приметлив, уловил перемену в ученике и однажды, когда послушник терзал ножом тело полуобратившегося волколака, вырезая тому сердце и печень, спросил: