Но клятый колдун словно чувствовал, никуда из Цитадели уже месяц не высовывался, затаился, как паук. И если раньше Айлиша жаждала наступления весны, каждый день ожидая прихода голодника, то теперь эта пора страшила девушку пуще встречи с Ходящим. Ведь только чуть пригреет солнце, застучит звонкая капель, ее ненаглядный вместе с наставником начнет уезжать на погосты, и каждая разлука будет длиннее прежней, пока не настанет день, когда они не воротятся до самого урожайника.
С наступлением снежника свалилась на лекарку новая напасть. Сны. Тяжкие муторные, вытягивающие душу, мрачные.
И вроде не случалось в этих снах дурного, а на сердце, будто камень студеный ложился, и дышать становилось тяжело, и рвалась душа из тела от необъяснимой тоски. Сны были всегда одинаковыми, гнетущими и приходили к девушке по несколько раз за ночь.
А блазнилось всегда одно и то ж. Темная разрушенная Цитадель. В коридорах летает ветер, от сквозняков хлопают обвисшие на петлях двери, являя черные провалы пустых покоев. Ни учеников, ни креффов. Только холодная мрачная громада камня. Одинокая. Бесприютная. Покинутая. Айлиша торопится по скользким каменным плитам, занесенным снегом, но как ни хочет бежать, слабые ноги подкашиваются, не слушаются.
Она ищет, ищет людей, ищет того, у кого в комнатушке жарко бы горел очаг, с кем можно было скоротать долгую страшную Ночь. Но пусто в крепости. Обвалились местами высокие своды, оставив после себя лишь груды обломков. Только страшные тени по углам таятся. И хочет девушка закричать, спугнуть их, но воздуха в груди не хватает и вместо крика срывается с губ жалкое сипение. А тени подступают… Ветер рвет рубаху.
И вот когда кажется Айлише, будто она одна-одинешенька среди этих страшных угрюмых, забытых богами и людьми руин, девушка слышит надрывный жалобный плач. Так плачет младенец, брошенный без еды и воды.
Словно неведомые силы пробуждаются в слабом непослушном теле. Айлиша бежит, бежит по крутой лестнице. Одна стена вдоль ступенек обрушилась и если оступишься — полетишь прямиком в черную тьму. Но она бежит и ничего ей не страшно. Только этот плач. Безнадежный крик беспомощного существа, всеми брошенного, покинутого.
А через миг девушка оказывается в черном коридоре и мчится навстречу плачу, рвущемуся из-за тяжелой двери. И почему-то в груди уверенность: за дверью этой непременно окажется покой Бьерги — креффа некромантов.
Коченеющей рукой Айлиша толкает тяжелую створку, снова слышит надрывный детский плач, дверь распахивается и… на глазах у обезумевшей от бега и тоски целительницы покой колдуньи вместе с лежащим на лавке младенцем обрушивается вниз.
Девушка видит, как пропадает в черной пустоте кричащий комочек и, понимая, что не сможет выжить одна среди этой темноты и отчаяния, делает шаг и падает следом. Сердце подпрыгивает к горлу. Она просыпается на мокром от пота тюфяке, дрожащая, заплаканная, разбитая, трясущаяся от ужаса и необъяснимой боли.
В один из вьюжных дней студенника — первого месяца зимы — судьба приготовила ей новое испытание. Только девушка вбежала в Башню, отряхивая с кожуха снег и дуя на озябшие ладони, как Ихтор огорошил ее новостью:
— Сегодня, душа моя, буду учить людей жизни лишать.
От этих страшных слов, сказанных с обыденным равнодушием, казалось, застыл воздух. Айлиша помертвела. Не послушные губы сами собой прошептали:
— Я целитель. Не убивец.
— А что делать будешь, целитель, с тем, кого и спасти нельзя, и в живых не оставишь мучиться? — вздохнул крефф. — Как дашь легкую смерть? И чтобы мгновенная, без мук.
— Не знаю. Убить не смогу. Я всякий раз со двора убегала, когда мать птицу резала. А уж, когда скотину забивали и говорить нечего. Седмицу болела потом, мясо видеть не могла, — упрямо мотнула головой девушка. — Не смогу я. Против Дара целительского этого, против воли Богов. Только Хранители решают, кому жить, а кому умереть.
— Дура, — сказал, как выплюнул, одноглазый, — когда ж ты в ум-то войдешь, наконец, а?
И, подтолкнув упирающуюся лекарку, так и заставил идти в покойницкую.
До самой ночи Айлиша твердила урок, запоминая, где на человеческом теле самые уязвимые места. Ихтор был зол в учении, спуску не давал. Хочешь, не хочешь, все запомнишь.
А на следующий день Майрико наставляла послушницу делать потраву, что за мгновение способна остановить стук сердца или заставить человека гнить заживо. Рассудок юной целительницы отказывался понимать, как лекарь может отнимать жизни?! Да и видано ли это, чтобы целитель был еще и равнодушным убийцей? Все ее естество восставало против этого. Впервые девушка горько сетовала на свой Дар, впервые задумалась — хочет ли постигать науку? Может напрасно она мечтала о Цитадели? Может, ее удел заменить Орсану и занять ее место деревенской знахарки? Поди пойми.
…Через три ночи в Цитадель пришел обоз. Страшный был тот обоз. Не звенели бубенчики, не ржали весело, почуяв близкий отдых, лошади, не слышно было оживленных голосов приезжих.
В мертвой тишине храпящие кони вволокли во двор двое саней. И тянулся за ними темный, почти черный след. Возницы, охрипшие от криков, обессилившие, валились на снег без памяти, лошади, все в хлопьях пены на мокрых боках, ржали, били копытами, боялись подпускать к себе людей.
Двор крепости сразу же наполнился сиянием факелов, метущимися тенями…
— Ну, ну! — негромко приговаривал Фебр, осторожно приближаясь, ловя узду. И тут же притягивал к себе исстрадавшуюся лошадиную морду, гладил, успокаивал. Но все равно копыта тревожно переступали в изрытом снегу, конь шарахался, пугаясь резких звуков, а бока подрагивали.
— Выпрягай, выпрягай! Они от запаха крови одурели, — кричал парень кому-то из младших выучеников.
Вокруг саней сновали старшие послушники и креффы. С лестницы, на которой Айлиша стояла в наспех наброшенном кожухе, ей была видна Лесана, помогавшая стаскивать с обоза тела, трудящаяся наравне с мужиками. И вдруг девушка побледнела, прижала окровавленную руку к лицу. Айлиша вгляделась. Молодой парень, изодранный в клочья. Кусок мяса. Как только лицо цело осталось.
Лесана обвела помертвевшим взором двор и почему-то из всех целителей увидела только стоящую на возвышении подругу.
— Сюда, сюда! — истошно закричала она, размахивая руками. — Айлиша!!!
Лекарка метнулась на зов, поспешно засовывая руки в рукава, пробежала мимо трясущегося возницы, которого кто-то из младших поил горячим питьем. Мужик лет сорока с всклокоченной, торчащей во все стороны бородой повторял одно и то же:
— Чуть опоздали до заката-то, дерево поперек дороги лежало… А тут они как полезли со всех сторон. Маг наш бился, а куда там. Меня только оберег и спас… А ведь чуть опоздали до заката-то…
Целительница не поняла, кто опоздал, что за дерево, он проталкивалсь к Лесане.
— Что? Живой?
— Помоги, — подруга вскинула глаза. Она стояла на коленях в снегу, удерживая голову молодого мага. — Он живой еще. Помоги!
Девушка опустилась рядом. Неприметное лицо со сломанным носом… Боевики все почти в шрамах и увечьях, странно, что боги берегли Лесану, не изуродовали покуда ей лица.
— Помоги. Он… он с обозом ехал, в котором мама моя приезжала, — И Лесана залилась слезами, не умея объяснить свое беспокойство по незнакомому чужому человеку.
Но отчего-то юной целительнице стало ясно, плачет подруга не потому, что полюбился или приглянулся ей парень, а оттого, что сейчас держала Лесана на коленях свою судьбу. И видела ее воочию. Как ее — такую же изодранную привезут однажды к людям. И некому будет оплакать. Некому пожалеть. Упокоят. И забудут.
— Давай, давай, — забормотала Айлиша, ощупывая лицо и голову парня. — Сейчас, сейчас…