— Чего это вонючая? — пробурчал колдун, надевая рубаху.
— Того это! — отрезала старуха. — Свинина и есть! Девка, почитай третий день в каземате сидит, а он тут намывается. Тьфу, лось сохатый!
Некромант повернулся к бабке:
— Какая девка?
— «Какая», — передразнила старая. — Такая. Дура эта, которая с тобой в каменоломни шастала. Третьи сутки света белого не видит, а он тут рядится!
Послушник захлопал глазами.
— У-у-у! — замахнулась на него утиркой Нурлиса. — Понабрали пней!
Пристыженный и виноватый Тамир поспешил прочь из мыльни. А в голове стучало только одно: «Как он мог забыть про Лесану?»
Излившись на Тамира, Нурлиса отправилась прочь из раздевальни. Что погнало после этого бабку на улицу, она и сама не знала. То ли внезапная тоска, то ли желание вдохнуть свежего воздуха. Оказавшись во дворе Цитадели, старуха повела носом, словно принюхиваясь — не пахнет ли весной. Весной не пахло, куда там! Пахло отчаяньем и горем, что разлились, будто вязкий кисель и мешали дышать полной грудью. Много бед эта зима принесла, а, сколько еще принесет, только Боги ведают.
Склочница поковыляла к позорным столбам, поглядела как Лашта порет тощенького паренька, что, зажмурившись, извивался под кнутом, сплюнула под ноги пробормотав: «Убивцы, все как есть тут убивцы, как земля-то только носит вас!»
Покруживши по двору, бабка сцепилась со старшим конюхом, полаялась с кухаркой, пожелала провалиться попавшемуся ей на пути Русте и уже собралась было возвращаться к себе, как столкнулась с Бьергой.
— У-у-у, кровососка, опять ты! Нет от тебя прохода, бродишь, честным людям свет застишь.
— Это ты что ли честная? — усмехнулась некроматка.
Вот только усмешка у нее вышла грустная, да и глаза были потухшие.
— Уж почестнее тебя буду, — огрызнулась Нурлиса и потащилась прочь.
— Постой, — окринула ее крефф. — Поговори со мной, муторно, сердце щемит.
Впервые в голосе колдуньи слышалась просьба.
— Ну идем, — сварливо отозвалась старуха, — на холоде я кости старые студить не буду. Что? Приперло, труповодка? Коли ко мне — змее подколодной — кинулась, а не к полюбовнику своему, знать, совсем тяжко пришлось? А? Чего молчишь-то?
Нурлиса не была бы Нурлисой если бы не съязвила.
— Ты поменьше языком про полюбовника трепи, как бы он тебе его не вырвал, — сказала в ответ колдунья.
— Пусть Хранителей благодарит, что я ему мужицкую стать не оторвала, когда ты ко мне в соплях пришла каяться, что дите прижила! — проскрипела бабка и, не оглядываясь, поковыляла в свою нору.
Непривычно тихая Бьерга, как привязанная, пошла следом.
Оказавшись в жарко натопленной коморке, обе женщины долго молчали. Одна не собиралась начинать разговор, другая не знала, что сказать да и следует ли делиться с едкой бабкой своими страхами. Высмеет ведь.
— А на душе было тяжко…
— Глава Клесха и Майрико отослал, — наконец, промолвила крефф. — Одного на пару с выучеником оборотней гонять, другую детей от черной лихорадки лечить. Боюсь как бы, пока их нет, не случилось чего.
— Ну, дуреху-то эту — за дело. Почитай, только из-за ее глупости угробили девку, — протянула старуха. — Но вот, почто наставника магов боевых убирать из Цитадели? Нэд давно умом скуден стал, никак властью не натешится. Уж пора бы ему забыть ту выходку Клесха, а он все помнит и, знай себе, парня по любой провинности, как щенка, за ворота выкидывает. Довыкидывается, что тот в один день не вернется, а станет магом дорог. Вот тогда полюбовник твой все локти себе до плечей сгрызет, да поздно будет.
— Не любовники мы, в прошлом все, — досадливо поморщилась некромантка.
— То-то я погляжу, вы друг с дружки глаз не сводите, — махнула рукой бабка. — Может, в телах жар и остыл, а души-то горят еще.
— Да не об этом же я тебе толкую! — Бьерга даже топнула всердцах и принялась раскуривать трубку. — Боюсь как бы, пока Клесха нет, с девкой его что не случилось.
— Да чего с ней случится? — махнула рукой Нурлиса. — Откормили кобылищу. Нет, даже не надейся, эта с Башни не шагнет.
— Крефф некромантов горько усмехнулась:
— Не шагнет. Порода не та. Они ведь схоронили лекарку-то. Упокоили прошлой ночью. Не побоялись гнева Нэда. Он запретил по обряду ее упокоить, велел в мертвецкую на выучку отдать.
— Старуха покачала головой:
— О-хо-хо… И впрямь Глава умом скорбен стал. Он что, забыл, кто девка была? От лютости совсем голову потерял? Беду накликать хотел? Иди, иди, глаза-то ему раскрой! Совсем уж очумел на старости лет.
— И Нурлиса принялась выпихивать Бергу из душной коморки.
— Не слышит он меня! — вцепилась в собеседницу колдунья, и столько было в ее голосе отчаяния, а в глазах мольбы, что она стала похожа на раненую птицу, которой жестокие дети перебили крылья.
— Бьюсь, да бестолку все. И Майрико нельзя было отсылать, лекарей учить надо, а сейчас обозы пойдут с хворыми, Русте с Ихтором не разорваться — у них молодняк. Старики, что Койри, что Ильд, что Рэм, что другой кто, уже не так оборотисты. Они и на совете больше помалкивают, перегорело в них все. Оттого и выучеников им более не дают.
— Эх, — бабка всердцах махнула рукой, — окаянные! Одна маета от вас. Вот она — власть — голову-то как кружит, разум как туманит. А? Вы-то, креффы простые, едва не Богами себя возомнили, а про него что говорить? Не был Нэд таким, я ж помню!
— О да… Нурлиса умела ударить, чтобы побольнее. Бьерга опустила глаза и глухо сказала:
— И я другим его знала, — в голосе женщины сквозила затаенная нежность.
Нурлиса покачала головой. Еще у двоих судьба не сложилась, как не складывалась ни у кого в Цитадели. Даже если зарождалась в здешних стенах любовь, то вырывали ее безжалостно, с корнем, как сорняк. Прижигая сердца болью, как каленым железом. Вот только шрамы всю жизнь ныли…
— Нурлиса, а сколько тебе лет? — вдруг вскинулась Бьерга. — Вот как себя помню, ты при крепости живешь. Да и, какой была, такой и осталась — старой и сварливой.
Некромантка задумчиво посасывала чубук трубки и смотрела на собеседницу.
— Тьфу, дурища, — проскрипела бабка. — Когда ты соплюхой сюда попала, мне лет было как тебе сейчас! У молодых глаза по-другому видят, в пятнадцать-то лет баба сорокалетняя старухой глубокой кажется. К чему тебе года мои? Свои считай.
— Да так… подумалось вдруг, что ты всегда тут была, как колодец во дворе. Или как стены… Ходишь, брешешь на всех. Поди даже Рэм не помнит тебя молодой…
— Рэм? Этот старый козел и вчерашний день не помнит, не то что меня! — Нурлиса усмехнулась, являя пеньки гнилых зубов. — Да только не о том ты заботишься, труповодка. Думай, как мужику своему разум вправить. Прокидается он креффами, помяни мое слово, прокидается. И с выучениками перестантье лютовать. Вон сегодня опять парня секли. Вы что думаете, через боль наука лучше вразумляется?
Бьерга задумалась, а бабка не унималась:
— Пороли вас тоже, но ныне страшная жестокость в этих стенах воцарилась. Совсем все людское в детях убиваете. Почто?
— Раньше и времена другие были, — некромантка тяжко вздохнула. — И Ходящие не так лютовали.
— А кто в виноват в том, что распоясались они? — сощурилась старуха.
— Тихо ты, за такие слова не то, что языка, головы лишится можно, — осадила старую Бьерга. — Зря я к тебе пришла, утешиться хотела, да не умеешь ты утешать.
— Дак я тебя и не звала, кровососка, — вспыхнула Нурлиса. — Я еще в прошлый раз сказала: муторно мне от тебя. Нет же, приперлась, давай пытать, сколько лет мне да чего тебе делать. Иди давай отсюда, пока дурак твой еще какой глупости не наделал, а то оглянуться не успеешь, как всю мертвецкую выучениками завалите.
Бьерга негромко выругалась, помянув злым словом мать старухи и пошла прочь. В спину ей донеслось:
— За девкой Клесховой присмотрю. Ты за парнем гляди, он по краю ходит, или примет ремесло и для мира умрет, или отторгнет. Никакими плетями тогда Донатос его ни в мертвецкую, ни на погост не загонит.