Иногда старуха подходила к скамье, тяжко вздыхала, но ничего не говоря — уходила. Потом подносила девушке воды в деревянном ковше или сухарик, но та лишь качала головой и снова отворачивалась. Говорить, думать, есть, пить — не хотелось.
— Вот ты, дуреха, — подсаживалась к ней Нурлиса. — Поплачь, горе-то со слезами выходит. Сердце молодое — живучее. Страдает остро, но и утешается быстро. Вот будет парень рядом хороший и схлынет все…
Лесана вскинулась на своем ложе:
— Не надо мне никаких парней. Меня от одного запаха их блевать тянет… — зло выплюнула она и снова отвернулась.
— Эх, глупая. Донатос тебе тело и душу истерзал. Да только тело само излечится. А вот душу лишь любовью да лаской исцелить можно. А любовь и ласку от кого получишь? Не от меня же — клячи старой. В объятиях только утешиться можно.
— Не нужно мне никаких объятий. Я в них зверем взвою.
Бабка качала головой, но молчала. Молчала и девушка. А потом Нурлиса снова начинала свои уговоры:
— Дитятко, давай к Нэду сходим. Колдун наказания не минует. Не молчала бы ты.
— Нет, — и она содрогалась всем телом.
— Ну нет, так нет… — вздыхала старая и уходила.
Но потом снова возвращалась и донимала гостью болтовнёй и какими-нибудь ничего не значащими вопросами. Та сперва отвечала коротко, глухо, но мало-помалу начинала говорить больше. Под эти разговоры Нурлиса заставляла ее то попить воды, то съесть пару ложек каши и снова укладывала, укрывая тканкой.
На следующий день девушка поднялась и принялась убираться в коморке.
— Встала никак? — удивилась старуха, вернувшаяся с ведром студеной воды.
— Встала…
— Иди, иди сюда, умойся вот.
Выученица стояла возле печи и вдруг с горечью сказала:
— Зря ты со мной носишься. Бесполезная я. Никчемная.
Бабка подбоченилась и едко поинтересовалась:
— Сама выдумала, аль подсказал кто?
— Сама. Что я за вой, если от колдуна отбиться не смогла?! — вдруг выкрикнула девушка.
Карга хмыкнула:
— Вой… Какой ты вой? Ты послушница. Вас о прошлом годе только прыгать да падать учили, ну колдовству там немного да лекарству. Палками помахать, тетиву подергать. Вой… Вас по осени лишь друг с дружкой сводить начали. А уж Даром ты и вовсе владеть не умеешь еще. Вой… — и она опустилась на лавку, вытирая вспотевший лоб уголком платка.
Лесана сжала кулаки и яростно заговорила:
— Я от упыря отбилась! А когда Донатос… ночью… ничего не смогла! Будто подрубили меня под корень. Я от ужаса сомлела. Он бил меня, а я только корчилась!!!
И тут из глаз девушки потоком хлынули слезы. Они заливали щеки, капали с подбородка, а та продолжала кричать срывающимся голосом:
— Он меня по всей комнате швырял, я даже пнуть в ответ не сумела! У меня сердце от страха чуть не лопнуло! Какой я маг? Какой боевик? Я — дура жалкая!!!
Бабка подошла, схватила выученицу за плечи и прижала к себе. От старухи пахло старостью и прелью, а еще дымом и камнем, средь которых она жила.
— Плачь, плачь, хорошая моя, плачь…
Лесана тряслась, упав на колени, рыдая в ветхий кожух бабки, захлебываясь и давясь.
Сколько выплескивались из нее страх, гнев и обида, девушка не знала. Наверное, долго, потому что бабка кое-как отвела ее обратно на скамью, уложила и послушница стонала, уронив ей на колени заплаканное лицо. Наконец, слезы иссякли.
— А теперь меня послушай, я хоть дура старая, но из ума пока не выжила, иной раз и просветления бывают, — сказала Нурлиса. — Так вот, девонька, мало кто против колдуна этого выстоять может. Вот наставника твоего хоть взять. Знаешь, что Клесх и Донатос — враги лютые? Нет? То-то. Было дело, сцепились они, и некромант твоего креффа побил. Молод тот еще был да глуп. Только с той поры лет немало прошло, Клесх заматерел, и случись у них ристалище, как бы не поубивали друг друга.
— А за что бились? — Лесана даже на время забыла про свое горе, потому как и представить не могла, с чего два самых невозмутимых мужика Цитадели могли друг на друга ринуться.
— За правду. За что же еще? — удивилась бабка. — Но не те ты вопросы задаешь. Главное тебе уяснить надо: Донатос верх одержал не потому, что сильнее или вой отменный, а потому что всегда знает, кого куда ударить. Поняла?
— Поняла.
— Он и тебя знал, когда бить. Потому и совладал. А теперь страху нагнал, чтобы ты отбиться не могла. Я тебе так скажу. Он не дурак и больше не сунется. Нужна ты ему больно. Но сама на рожон не лезь. Не вздумай месть ему чинить, покуда в разум и силу не войдешь.
Нурлиса пристально следила за послушницей и гадала, что же та совершила, если равнодушный крефф на такую подлость пошел.
— Признавайся, чем зацепила колдуна? — не выдержала, наконец, бабка.
Лесана некоторое время молчала, не решаясь признаться, а потом все же сказала тихо:
— Напала я на него. Перед выучеником и другим креффом. И душу всю обещала вытрясти…
Лишь сказав это вслух, она с особенной остротой поняла — какую глупость совершила.
Бабка в ответ лишь покачала головой:
— Точно, как наставник твой — бешеная… Раз не хочешь к Нэду за справедливостью идти, значит прятаться тебе надо теперь от Донатоса по всем щелям. Хоть как крыса ходы себе в камне прогрызай, но обходи его десятой стороной, покуда Клесх не возвратится.
— Ты же сказала, он более не придет, — напомнила девушка.
— Я сказала — не сунется, — строго напомнила старуха. — Бесчестить тебя уж точно не станет. Но в мертвецких или ино где ты с ним будешь сталкиваться. И уж, гляди, не вызвери сызнова.
— Да я от одного вида его цепенею… — горько прошептала послушница. — И где мне от него прятаться…
Нурлиса усмехнулась:
— Мало ли места в Цитадели? Ходов тут множество. Это вы все, как скотина на водопой, по одному пути топчетесь. А знаешь ли ты, что давным-давно крепость тут была порубежная? Здесь каких только закоулков нет. Вот по ним и хоронись. А хочешь, в мыльне у меня отсиживайся.
Лесана представила себе, как она — выученик боевого мага — прибегает после занятий в подземелье к Нурлисе, чтобы сидеть там до утра… От этой мысли стало и тошно, и гадко. Нашла заступницу — бабку дряхлую! Под подол к ней залезть собралась, лишь бы не обидели.
— Нет. Сама справлюсь.
Старуха внимательно посмотрела на нее, щуря воспаленные глаза, и кивнула:
— Ты справишься.
После этого они долго сидели молча, пока Лесана, которой впервые за последние сутки стало легче на душе, не спросила:
— А отчего Клесх и Донатос враждуют?
Бабка усмехнулась:
— Любопытная ты девка… Ладно, расскажу. Донатос Клесха на семнадцать лет старше. И он был тем креффом, который мальца привез в Цитадель. Ему тогда всего одиннадцать сравнялось. Дикий, как лесной кот, а уж грязны-ы-ый… Звереныш-зверенышем. Колдун его связанным вез, говорил — тот несколько раз пытался стянуть у него нож. Я тебе так скажу — ничего удивительного в том не было. Подобрал его Донатос где-то у Злого моря в нищей рыбацкой лачуге. Парень первый раз баню увидел в Цитадели. И хлеба с мясом здесь же первый раз поел. Я его, звереныша, в мыльню кашей заманивала. Кашу любил — страсть…
Лесана смотрела как глаза бабки туманятся от воспоминаний и думала о том, сколько креффов и просто выучеников выпестовала старая наравне с наставниками. Сколькие еще сиживали в этой коморке? Скольких приводила она сюда за утешением? И казалась ей Нурлиса едва ли не духом самой Цитадели…
— Так вот, отмыла кое-как. Пока патлы стригли, его двое выучеников взрослых держали, и то я едва с куском кожи ему волосы не отмахнула — так орал и вертелся. Донатос тогда сразу сказал, мол, парня надо бить, раз такой дурковатый. Нэд бить не стал, за ухо к себе отвел. Уж о чем они там говорили — не знаю. Но Клесх после этого спокойнее стал. Видать, Глава объяснил ему, что за стенами Цитадели каши нет, а вот Ходящих — видимо-невидимо. Но все равно с парнем время от времени припадки случались. То на одного кинется, то на другого. Он здесь самый молодший был. Кто поумнее — с ним не связывались, чего с полудикого взять? А иные наоборот любили подначить да растравить. А Нэд не знал, куда его деть. Учиться он со всеми учился, но дите же полудикое, к порядку не приученное — то заснет посередь урока, то сбежит. Ловили его, пороли. По-всякому снимали стружку. Да вот беда — он рано в силу вошел. Дар в нем проснулся поперед ума. Однажды в драке едва не убил послушника колдунов, чего уж они там не поделили, может Майрико…